Галина Матвеева – Отец республики. Повесть о Сунь Ят-сене (страница 23)

— Вы уверены, господин китайский консул, что лицо, которое вы называете, именно тот человек, на выдаче которого настаивает ваше правительство?

— Уверен, господин губернатор. Господин, проживающий под именем Накаяма в загородном доме французского офицера, и разыскиваемый цинской полицией доктор Сунь Ят-сен — одно и то же лицо. Я настаиваю на выдаче доктора Сунь Ят-сена китайским властям. Завтра вы получите, господин губернатор, все необходимые бумаги.

— Гм… А не забыли ли вы, господин китайский консул, что Ханой находится на территории Французской Республики?

— Ни в коем случае, господин губернатор. И все-таки я осмеливаюсь настаивать.

Едва за китайским консулом закрылась дверь, губернатор вызвал к себе начальника французской полиции.

— Вот предписание о высылке из Французского Индокитая доктора Сунь Ят-сена. Ознакомьтесь, пожалуйста.

— Цины сделали представление?

— Увы, они требуют его выдачи. Но мы не можем так поступить с человеком, который сражается за то, чтобы в Китае была установлена, как и во Франции, республика. Позаботьтесь о том, чтобы поскорее обеспечить отъезд доктора Сунь Ят-сена. Это все, что мы можем сейчас для него сделать…

Глава пятая

УЧАН

Ныне наступил такой момент, когда мы должны выработать твердый и бескомпромиссный план восстания. Что касается денежных средств, то чем их больше будет, тем лучше. В нашей партии немало энтузиастов. Однако в прошлом их силы были распылены, к тому же перед восстанием они не проводили подготовки, действуя по принципу «захотел пить — начал рыть колодец», и потому терпели поражения. Сейчас мы должны действовать всеми силами, не упуская из виду прежние провалы. Поэтому надо собрать в достаточном количестве денежные средства, ибо от этого целиком зависит успех восстания.

Был конец августа, когда Тао Сань-го добрался до Учана, одного из городов трехградья Уханя[16]. Уже неделю моросили дожди, и старые крепостные стены, окружавшие город, мокро блестели, как бы сочились влагой. Меж камней пробивался мох. Миновав знаменитую башню Желтого сокола, Сань-го вышел на дорогу, ведущую к высокой Змеиной горе, и затем уже легко разыскал казармы саперного батальона.' Здесь, нанявшись в армию, Тао Саиь- го должен обосноваться.

Он с трудом привыкал к новой жизни, непохожей на кипучую, затягивающую в свой водоворот жизнь в Шанхае. В Учане никто никуда не спешил, по улицам лениво прогуливались толпы горожан, на площадях шла вялая торговля. Сонный, замедленный ритм этого города начинал раздражать Тао Санъ- го. Но прошло две- три недели и Тао понял, что его представление об Учане было ошибочным: город кипел, словно котел под крышкой, еще немного — и взорвется. Едва закончили бастовать рабочие чайной фабрики, как бросили работать грузчики. Назревали волнения среди крестьян. Из-за наводнения, затопившего огромные пространства Хубэя и Хунани, население трехградья резко увеличилось — сюда хлынули беженцы. Город выплеснулся за городскую стену: беженцы наскоро ставили бамбуковые каркасы, обмазывали их глиной, крыли рисовой соломой. После роспуска местных войск в поисках работы бродили по улицам уволенные солдаты. В новых войсках, созданных по иностранному образцу, влияние революционеров было достаточно велико. Не зря Сунь Ят-сен дослал сюда Тао Сань-го. И все же ему не сразу удалось нащупать нить, которая привела бы его к нужным людям. В батальоне избегали открыто говорить на крамольные темы, но чувствовалось, что работа шла. Однажды Тао Сань-го увидел, как один из солдат, замотав патроны в тряпицу, прячет их под матрац.

Как-то утром, выйдя в увольнение, Тао отправился на базар. Приближалась зима, а теплой одежды у него не было. «Хорошо бы купить халат на вате, — думал он, — по ночам он мог бы служить и одеялом». Так он шагал, размышляя о разном, не касаясь только одного — воспоминания о жене: мысль о ее смерти была нестерпимой.

На углу Наньчанской улицы продавались газеты. Тао купил несколько и тотчас развернул одну из них. «Мы обращаемся к вам, отцы и братья 18 провинций Китая. Не щадите сил для полной победы над врагом и возрождения нашей страны, чтобы мы могли смыть позор и на вечные времена учредить республику. Тогда Китай сможет занять свое место в ряду могущественных мировых держав и наслаждаться счастьем всеобщего мира…» Тао проглядел одну газету, другую, везде пестрели обращения Учанского революционного правительства. «Уважаемые сановники! — читал он дальше. — Вы ведь тоже потомки Хуанди[17], и, хотя вы еще остаетесь на высоких постах, едва ли маньчжуры полностью доверяют вам… Если вы встанете в наши ряды, мы вместе будем служить республике, вызволим наших соотечественников из бездны несчастья и вернем великим ханьцам их горы и реки…» «…И пусть мы сейчас находимся во враждебных лагерях, — читал Тао «Обращение к китайцам, находящимся на военной службе у маньчжурского правительства», — дружеские и кровные связи между нами остаются, а наши сокровенные чаяния и помыслы одинаковы…»

А это что?! ««Литературное общество Вэньсюэшэ» (это же организация, вокруг которой группируются революционеры провинции Хубэй!) намерено шестого октября поднять антиманьчжурское восстание и призывает всех честных ханьцев примкнуть к нему». Тао тут же повернул назад, к казармам. Вечером того же дня Учан был объявлен на осадном положении. События назревали с поразительной быстротой.

Забыв об осторожности, Тао Сань-го уговорил одного из солдат, о принадлежности которого к «Вэньсюэшэ» он догадывался, свести его с кем-нибудь из руководства организации. Солдат отвел его в маленькую галантерейную лавку на улице Чжэнцзе. Хозяин встретил Тао как старого знакомого и, не теряя времени, поручил ему достать порох для изготовления бомб.

Бомбы изготовляли в маленькой, тесной квартирке, состоявшей из одной комнаты с узкой нишей. Когда Тао впервые переступил ее порог, в нос ему ударил кислый запах сырой овчины — специфический запах пороха. В углу, под столом, он заметил кучу консервных банок.

— Что это? — спросил он хозяина, когда тот жестом пригласил его сесть на циновку.

— Джексон и К⁰ рекомендуют сахар с повышенными вкусовыми качествами, — улыбнулся он. — В этих жестянках мы будем изготовлять кушанье для маньчжуров.

— Вряд ли оно придется им по вкусу, — усмехнулся Тао Сань-го.

— Снимайте куртку и приступайте. Несколько часов молча, с каким-то яростным упоением работали они, пока руки их не налились чугунной тяжестью. С непривычки плечи и поясница Тао ныли, как у кули, таскавшего целый день мешки с углем.

— Скоро мы такой костер разложим, что цинам станет тошно, — произнес хозяин, отирая потный лоб рукавом и осторожно укладывая последнюю банку.

Тао с удовольствием посмотрел в угол комнаты, на аккуратно сложенную пирамиду, возвышавшуюся чуть ли не до потолка. Распрощавшись с хозяином, он вышел на улицу, с удовольствием вдыхая прохладный, казавшийся ему сейчас особенно свежим воздух. На востоке занималась заря, от ее света вода в Янцзы отливала перламутром. Тао прыгнул в лодку, оттолкнулся от берега, но не отплыл и десяти метров, как услышал за спиной оглушительный взрыв. Оглянувшись, он увидел зарево пожара, и тотчас забил пожарный колокол. Неужели?! Догадка опалила мозг, а перед глазами встала догорающая свеча на маленькой скамеечке в недавно оставленной им комнате. Боже, какая неосторожность! С трудом одолевая оцепенение, Тао налег на весла.

В казармы он вернулся почти вовремя. У западного края Змеиной горы его остановила охрана, но тотчас пропустила, опознав в нем одного из взводных командиров. От солдат охраны Тао узнал, что в казармах и учебных заведениях Учана начались беспорядки. Правительственные войска получили приказ блокировать город.

Хуан Син сидел, сложив на коленях руки, и исподлобья смотрел на эмиссара, прибывшего от Тао Сань-го из Учана. Эмиссар, худой человек, с обветренным лицом, в холщовых штанах и засаленной рубахе, бережно подбирал палочками последние крупинки риса в чашке — было видно, что он сильно голоден и стесняется этого.

Этот человек прибыл, чтобы сообщить Хуан Сину, что в Учане скоро начнется новое восстание. Нет, Хуан Син отказался от восстаний! После поражения в Гуанчжоу[18] он решил действовать самостоятельно: самому мстить за погибших товарищей! Он больше не верил в восстания. Он становился на путь террора. В Китае сотни, тысячи организаций, они имеют одну цель, но не имеют единого плана выступлений. Да разве возможно поднять всех одновременно? При такой пестроте организаций? Когда-то, еще в 1904 году, Хуан Син предложил план восстания, но полное отсутствие дисциплины в тайных обществах, да еще провокатор, которого обнаружили слишком поздно, не дали осуществиться этому плаву. И вот теперь хубэйские революционеры предлагают ему, в сущности, его же план действий.

Эмиссар опустил палочки в пиалу, вытер руки полотенцем. Выжидающе посмотрел на Хуан Сипа.

— Нет, — покачал головой Хуан Син, — не поеду… — Он вспомнил, как после поражения прятался в квартире участницы восстания Сюй у Больших южных ворот. Потом — платье таможенного чиновника, душный трюм парохода, морская качка… Гонконг… По ночам кошмары — упреки погибших товарищей… Семьдесят два человека, семьдесят два лучших боевика Объединенного союза сложили головы!