Галина Маркус – Первая любовь. Повести и рассказы (страница 11)
Галя действительно чувствовала: с ней происходит ужасное. Она проезжала станции метро, впадала в ступор, не слышала, что ей говорят. Папа и тот заметил, что с ней что-то не так, хотя ему ничего не рассказывали.
Чтобы мама не приставала, Галя старалась делать вид, что успокоилась. Но она не могла успокоиться. Не могла забыть Толика. Думала о нем постоянно, и с каждым днем ей становилось все хуже. Она вспомнила, как поучала подружку: как можно любить того, кто тебя предал? Да если он мог так поступить, значит, он не тот, кого ты любила… ты его просто не знала… не станешь ведь ты любить постороннего и недостойного…
Какое же это было детство!
Ей казалось, она поняла его… Он ведь любил ее, это она знала точно. Любил и убивал себя – из-за нее. Нарочно опускался все ниже, считая себя не ровней. Бабкины слова про «путевку в жизнь» только этому поспособствовали.
Дурак, дурак, она бы ему объяснила, с нею он смог бы, вылез бы из своего болота! А он взял и сдался. И она тоже… зря она так давила, уговаривала учиться. Пусть бы работал, обеспечивал семью. Надо было доказать ему его ценность, не допускать унизительных допросов… Он ведь нужен ей таким, какой есть. Она успокоила бы его самолюбие, уняла бы его боль…
Она попыталась представить себе его здесь, в Москве, и поняла: не успокоила бы, а, возможно, с каждым днем ранила бы еще больше. Ну и ладно… остались бы жить там, в его мире… Нашлась бы и там ей работа… не обязательно же в продмаг…
Она притворилась больной и не пошла на свадьбу – не могла видеть чужое счастье. Не желала знакомиться со всеми этими мальчиками из Бауманки, обещанными ей Полинкой…
Зарылась в дипломную работу – хоть чем-то занять мозги. К тому же, обложившись бумажками, можно было сказать докапывающимся родителям: я занимаюсь.
Парень, Вадим, который в институте смотрел ей в глаза, а после женился, к защите диплома вдруг взял да развёлся и, оставив нерешительность в холостом прошлом, недвусмысленно намекал ей, что всегда был влюблен в нее. Они часто встречались у общего дипломного руководителя, пару раз он проводил ее до дома. Галя не возражала, она пользовалась любой возможностью перестать думать о Толике – вдруг поможет, клин клином и тому подобное. Она честно старалась забыть его, понимала, что никогда больше его не увидит.
После последней консультации накануне диплома Вадим, проводив ее, зашел вместе с нею в подъезд, остановил, взял за руку и развернул к себе лицом. Галя обреченно ждала. Он наклонился и поцеловал ее, сразу взасос, она претерпела это, не почувствовав ничего, кроме отторжения, ощутив этот поцелуй, как надругательство. Вадим прошептал, что мечтает о ней с первого курса. Она пообещала, что его мечта может сбыться на вечеринке после защиты.
Защитилась она на «отлично», так уж она была устроена. Хотя ей ничего в этой жизни больше не хотелось, делать свое дело некачественно она не умела. Однокурсники организовали грандиозную пьянку у одной семейной пары в поселке городского типа недалеко от Москвы.
Галя предупредила родителей, что вечеринка будет с ночевкой. Взяла ключи и рванула на дачу в Обозлово. Она ехала в электричке, словно в бреду. Иногда представляла себе Вадима, его лицо, когда он поймет, что его продинамили. Этот поцелуй стал лакмусовой бумажкой, ясно показавшей ей, что происходит. Она просто физически не может терпеть чьи-либо прикосновения. Только Толик, один Толик, никого кроме Толика. То есть – никого вообще. Потому что она понимала, что он-то как раз, возможно, в этот самый момент предает ее, утешается с кем-то, пытаясь ее забыть. Что они никогда не увидятся, а если и увидятся, все будет только хуже. Но даже это понимание уже не могло выпустить ее на свободу. А значит, у нее есть только один шанс.
***
Был конец октября, она шла со станции в темноте, под ногами шуршали опавшие листья. Все тот же запах осени, только уже настоявшейся. Ее душу кромсали эти запахи, этот воздух, эта дорожка, заборы – одно сплошное нестерпимое воспоминание.
На дачу она даже не завернула, сразу оказалась возле бабкиного дома. Калитка была не заперта. За плотными шторами слабо горел свет, и Галя принялась стучать в окно.
На этот раз Нина Егорьевна выглядела испуганной:
– Ты?
Она несколько секунд всматривалась в нее, пытаясь понять.
– Пропустите меня, – резко сказала Галя.
Она знала, что все равно войдет, поэтому Нина Егорьевна послушно посторонилась. Галя оказалась в той самой кухне. Она оглянулась на бабку, и ей бросилось в глаза, как та постарела. А чему удивляться-то… И у нее тоже утерян смысл жизни.
– Его нет, – вымученно сказала бабка. – Так ни разу и не показался с тех пор. Матери звонила, она не знает, где он.
– А он мне не нужен, – холодно сказала Галя. – Я к вам.
Бабка неловко пожала плечами. Притворяется, что ей невдомек, подумала Галя.
– Я понимаю, – продолжала она. – Вы хотели как лучше. Но теперь вам это уже не нужно, верно? Снимите с меня приворот. Я не могу так жить. Я хочу, как все: любить, выйти замуж. Я что, нанималась вам любить вашего Толика! – взвизгнула она.
У Нины Егорьевны как-то странно, медленно искажалось лицо, сначала сморщился лоб, потом задергались щеки, длинный нос сблизился с губами. Галя не сразу поняла, что та молчаливо рыдает.
– То есть мне вас еще пожалеть, что ли? – жестко сказала она.
На самом деле, запал у нее уже кончился. И бабку действительно стало вдруг жалко. Вот только стало страшно, что она не согласится, или, чего хуже, уже не сможет…
– Я, между прочим, не верила… думала, вы ко мне искренне… – снова начала она. – Но мы с ним всего две недели… Не бывает так, ни с кем не бывает!
Бабка некоторое время смотрела на нее, собираясь что-то сказать, но передумала, встала и ушла в другую комнату, а потом вернулась с иконой – Богородица держит младенца. Такая старенькая икона: бумажная картинка, наклеенная на деревяшку, не антиквариат. Надо же, ведьмы, оказывается, тоже молятся…
А та прислонила икону, чтобы не упала, к чашке, достала залепленный воском подсвечник, зажгла перед образом свечу.
– Богородица, дево, радуйся, – заскрипела бабка. – Благодатная, Господь с тобою…
Галя не шевелилась, боясь нарушить церемонию. Нина Егорьевна дочитала молитву, загасила свечу.
– Это все? – спросила Галя, прислушиваясь к себе: прошел ли морок?
– Да. Иди и люби, кого знаешь.
Бабка смотрела куда-то в пространство. А сердце у Гали упало. Она вдруг увидела как будто со стороны. Толика, сторожащего ее ночью в саду… Нину Егорьевну с ее помидорками…
– Вы ведь не ведьма, да? – тихо спросила она. – Ничего вы не можете, правильно?
– Могла б, прожила бы иначе, – зло усмехнулась бабка. – Когда мой ушел, я ее, Верку-то эту, думаешь, ненавидела? Да я жалела ее. Тяжелый он человек был, беспутный, жестокий. Вот и Толик, небось, в него… да и отец его… Прав он, видать, лучше тебе так. Сказал, не буду я портить ей жизнь. Я – уговаривать, а он: убью я ее когда-нибудь. Она поймет, что я ей не пара. И я убью ее. Я и испугалась…
– А мне что делать? – тоскливо сказала Галя. – Я его разлюбить не могу.
– Разлюбишь. Это тебе сейчас только кажется. Вот посмотрю на тебя через год, небось, и как звать-то забудешь. Молись за него только, как можешь. Вдруг твоя молитва до неба дойдет. Моя не доходит чего-то… Может, там меня тоже ведьмой считают… а я вот ни разу зла никому не пожелала. Если и прикрикнула на кого, отругала, то только за дело… А ему, что же, теперь мыкаться за нас за всех? Я ему раньше: вон посмотри на девчонку, или кто может из местных, хоть и гонят они на нас, а парень-то видный. Нет, говорит… Идеал у него, видишь ли, есть.
– Какой еще идеал… – автоматически спросила Галя.
– Да ты, какой же еще. А потом: не заслуживаю я её. Не могу за её счёт в люди… Вот в кого он только такой совестливый взялся! И себе жизнь испортил, и тебя расстроил… Ну ничего, у тебя-то пройдет… Ты ночевать-то где будешь, у тебя, небось, холод собачий, дом-то месяц не топлен? Хочешь, останься, мне всё веселее…
Галя посмотрела на нее, как на безумную.
– Нет, спасибо… Если он появится… – она долго пыталась сформулировать, какое же послание ей оставить этой совестливой сволочи Толику, но не придумала ничего содержательного, – скажите ему, что он придурок.
– Скажу, скажу, – покладисто согласилась Нина Егоровна. – Пройдет у тебя…
И лицо ее снова сморщилось, как печеное яблочко: такая смешная, комичная ведьма из детского фильма, нос крючком над нижней губой, и с его кончика капают слезы.
***
Прошло. Не сразу, и не так, как хотелось бы. Первый год она продолжала сходить с ума, а потом снизилась острота чувства и боли, но вместе с ней снизилась острота жизни вообще.
Нет, где-то все это сидело, саднило, тянуло, но она убрала свои чувства к Толику с поверхности, запихивая их все глубже и глубже. Наверное, зря, потому что там они и засели, и вершили свою подлую работу исподтишка, стараясь не напоминать о себе.
Основным состоянием души стало холодное безразличие, а такое очень способствует карьерным успехам. После института она сама, без протекции, устроилась в банк, там ее заметили, через год подняли в зарплате и должности, еще через год банк рухнул, но бывший руководитель перетащил лучших работников за собой. Компания быстро стала преуспевающей, и Галя за три года доросла до замначальника отдела, а еще через три, когда тот пошел на повышение, заняла его должность. Купила себе иномарку с совсем небольшим пробегом и взяла в ипотеку квартиру, съехав, наконец, от родителей. Теперь мама вздыхала о том, что не дождется внуков, без благодарной публики.