Галина Маркус – Первая любовь. Повести и рассказы (страница 13)

– Вашу дачу совсем перестроили, – сказала Наташка. – Не хочешь посмотреть?

– Нет.

– Боишься расстроиться?

– Да.

– А помнишь тот дом на углу, там еще бабка-ведьма жила с внуком-красавчиком?

– Помню, и что?

– Его, видать, тоже кто-то купил. Обшили вагонкой, такой стал веселенький, обжитой, не то что когда бирюки эти жили.

Галя вдруг поняла, что уехать отсюда, не увидев дома Толика, своего дома, того самого перекрестка и улицы, она не сможет. А если сможет, то будет об этом жалеть.

Переночевав у Наташки, она распрощалась, завела машину, но поехала не на шоссе, а туда… Остановилась на углу дома Толика, вышла из машины, рассматривая участок. Действительно, перемены были разительны. Новые хозяева поставили крепкий забор, пристроили к дому добротную террасу вместо той, покосившейся, посадили газонную траву, сделали навес, развели сад – даже отсюда Галя видела пышные розы. А вон качельки, песочница. Невысокая, но ладно сложенная, похожая на девчонку светловолосая мать загоняла в дом кудрявого как цыганенка бутуза годиков трех-четырех – кажется, он чем-то испачкался.

Галя подошла поближе, она хотела успеть спросить у женщины, может, она что-то знает про предыдущих хозяев, давно ли они тут живут, и кто продавал им дом. Но не успела, та уже подхватила ребенка под мышку и скрылась за дверью. Однако из сарая появился мужчина с косой в руках. Он вышел за калитку и столкнулся с Галей нос к носу.

Косу она тоже узнала – все та же, со старым почерневшим древком. А молодым счастливым отцом был Толик.

***

Ее потрясение отразилось в его глазах.

– Живой, – вырвалось у нее.

Глупость. Конечно, живой. И не капельки не помятый. Не спился, не валяется под забором. А она… а что же она… за что, за что?! Ее жизнь взяли и перечеркнули вот этим чужим оскорбительным счастьем. Боль и гнев переполнили ее, у Гали застучало в висках, и она рванула, как дура, в сторону старого дома, потом на ходу развернулась и полетела обратно. Прыгнула за руль, но Толик уронил косу и кинулся к ее машине, к открытому окну:

– Подожди… мне надо сказать… пожалуйста!

Он обогнул машину, перебирая руками по капоту, словно не давая уехать, и дернул на себя пассажирскую дверцу.

– Уходи. Тебя будут искать, соседи доложат.

Она сама удивилась, что способна на этот ледяной тон, видимо, он просто был отработан до автоматизма. Однако Толик замотал головой: мол, плевать, и плюхнулся рядом с ней.

Надо было прогнать его, надо, но… Не услышать, что он хочет сказать, тем более в последний – это она знала точно, – раз, она не могла. Тем более теперь, когда она снова видела его умоляющие глаза.

– Ладно, – сказала Галя.

Завела машину и поехала назад, в сторону шоссе. Съехала по проселочной дороге к заброшенному элеватору – когда-то они гуляли здесь с Толиком, прячась от посторонних глаз.

Остановилась и уставилась перед собой, вцепившись в руль. Толик молчал, и она все-таки перевела на него взгляд. Он сидел, закрывая лицо руками. А когда оторвал, уронил их, в его глазах промелькнуло все: боль, вина, восхищение – да, и оно.

Внешне он практически не изменился – молодой, красивый, возмужавший. Та же густая черная шевелюра, только стригся он теперь не так коротко. Это был тот же Толик, по которому она сходила с ума. Или не тот. Чего-то в нем не хватало, Галя не сразу поняла, чего. Что-то изменилось в его лице, или во всем облике сразу.

Она вдруг поняла: у него теперь взгляд, лицо и облик благополучного человека. Нормального, хорошего человека. Без той тревоги и неустроенности, безнадежности и цинизма, и горькой страсти – всего того, что когда-то делало Толика им самим.

– Слушай, прости, – сказала она. – Тебе лучше пойти домой. Я не знала, что ты здесь живешь. Хотела просто спросить…

– Ты еще красивее стала, – выдавил он. – И короткая стрижка тебе очень идет.

Какая гадость… он смеет… Ну да, она знала, что стала лучше, но этот комплимент только добавил боли. А ведь смотрит он на нее по-прежнему – с такой же затаенной мучительной страстью. Вот и его довольный жизнью взгляд, с которым он выходил за калитку, потемнел, как и прежде. Уж не хочет ли он сообщить, что все еще любит ее? Надо выкинуть его из машины, прежде чем он начнет говорить подобное.

– Что ты хотел мне сказать? – она без труда выдерживала его взгляд, наверное, потому, что ей хотелось его сейчас убить.

Вот же они, эти руки, о которых она так мечтала, которые могли обнимать ее все эти годы. Губы, которые целовали ее, не будем вспоминать, как и куда… проще вспомнить, куда не… Вот этот самый желанный для нее в мире мужчина, самый чужой для нее мужчина. С женой и ребенком. С любимой женой и любимым ребенком. Он растоптал ее, убил всю ее молодость, а теперь делает ей банальные комплименты.

Он тоже не отвел взгляда, хотя вина проступала в нем все яснее.

– Я… я хотел тебе… поблагодарить хотел…

– Что-о?

Она вложила в это «что» все свое презрение. Он усмехнулся, как раньше, так же невесело. Но все это уже было ложью. То самое благополучие, которое она разглядела в нем в первый момент, никуда не ушло, так, припряталось до конца разговора. Сейчас повинится и пойдет радоваться жизни дальше.

– Ты ведь меня спасла.

Она держала ледяную паузу. Она не станет помогать ему исповедоваться. А еще… его ведь действительно станут искать, значит времени у них очень мало. Пока он молчит, можно просто сидеть и думать, что он сейчас рядом, спустя столько лет. Вдыхать его запах – снова этот запах… Только в нем не было привкуса сигарет – неужели и курить тоже бросил?

Да нет, в этом нет никакого смысла. Она чувствовала, как тончают стенки сосуда, в котором все эти годы жила ее любовь… Откуда-то сквозь эти стенки проникала, разъедая их, ядовитая боль. Вот она и заполнила, отравила все в этом сосуде.

Стало невмоготу находиться с ним рядом. Она потянулась повернуть ключ: хватит. Но его рука перехватила ее руку, и она затрепетала от этого прикосновения, проклиная себя.

И вдруг поняла, что больше не способна держаться. Да и какая разница, что он подумает… По лицу потекли слезы, он испугался, сжал ее руку сильнее, лицо его исказилось.

– Я тряслась за тебя… все эти годы… боялась, что ты сопьешься… Твоя бабка велела мне молиться за тебя, и я молилась, каждый день. Я рада, что у тебя все хорошо. Правда… рада.

На самом деле, рада… должна быть рада… Ну, право же, легче ей, что ли, было бы, стань он, как она боялась, бомжом или пьяницей.

– Не пил я никогда. Ни до того раза, ни после. Даже пиво в рот не беру, чтобы не рисковать. Ненавижу это с детства, отец, отчим… Я… я страшно любил тебя. Но знал, что жениться на тебе не могу. И твои не одобрили бы, и… Что я был… что я дал бы тебе? Ты институт закончила, тебя ждала работа, нормальная жизнь, а у меня даже корочки не было. Тянула бы меня, я бы сопротивлялся.

– Бабка сказала, что ты угрожал убить меня, – усмехнулась она сквозь слезы.

– Я действительно мог… ты бы поняла, кто я есть… никто… Появился бы другой, достойный тебя. Я бы это не вынес. Понял бы, что надоел, и… Ты читала много, училась. Мне ничего не хотелось. И во мне тогда много черного, страшного было. А ты… ты была как лучик света, или как там в книжке… Ты во мне надежду зажгла, что я мог бы… нормально.

– Так кто же тебе мешал… разве я не помогла бы…

– Нет, – как-то очень твердо сказал он. – Ты меня до себя сразу возвысила, авансом, тем, что полюбила меня, а я к этому не готов был. Заслужить я должен был эту лучшую жизнь, а не получать даром. Но тогда я этого не понимал, не смог бы сформулировать. Просто знал, что нельзя… что ты будешь со мной несчастной.

– Любил, говоришь… а позволил уехать одной, ночью… даже не проводил, не сказал ничего…

– Я не мог ничего сказать. Ты, тогда… когда предложила остаться… ну не мог я быть таким подлецом! Лучше быть в твоих глазах алкашом, чем… Но я надеялся, что ты днем уедешь, не будешь ждать. Ты же такая гордая была…

– Да уж, гордая… – Галя достала из бардачка бумажный платок и вытерла тушь под глазами.

– Ты была как звезда недоступная, я не смел обладать тобой. Сначала так сильно запал на тебя, что не мог отказаться. Но должен был, и понимал это, и тянул. А когда отказался, ты осталась во мне… ну как тебе объяснить, – ты была, понимаешь? Я сначала думал, плевать теперь на все, пусть мне будет хуже, уехал к отцу, пожил с ним, посмотрел на это, и понял, что вот этим я стать не хочу… Я постоянно думал о тебе, что ты делаешь, как там работу ищешь, как там тебя ценят высоко, как ходишь по своим театрам… и чего-то взял вдруг да и отдал документы в технарь опять, только в Крючково, в общаге поселился. Не знал, как буду жить и на что, думал искать подработку. При технаре автошкола была, меня туда взяли, я им все тачки починил, ну и поехало… Права получил. «Москвичонок» для меня в технаре списали. Потом с девчонкой познакомился, простой, но способной… Хватка у нее есть, ответственная очень. После технаря Танька на заочку в институт подала, ну и я заодно. А потом…

– Это она? – Галя мотнула головой назад, в сторону его дома.

– Да, – кивнул он.

– Значит, меня бы ты сделал несчастной, вот такой – да? – она смотрела на него почти с жалостью, ткнула большим пальцем назад – туда, где сейчас его симпатичная жена с чудесным младенцем гадали, куда он девался. – Вот с этим всем… с нормальной семьей… ребенок меня бы сделал несчастной? Человеческая жизнь… А ее… Почему ты ей все это дал? Чем же я-то не заслужила?