Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 98)

А персонаж подходит всё ближе и даже, кажется, склоняется к их окошку. Невозможно смотреть на его не застёгнутые порты. Но подсказать, подойти, застегнуть тоже невозможно. А ведь не затворённый по забывчивости, по рассеянности гульфик есть крик о помощи: мне так плохо, так плохо, нет мочи, помогите же!.. Но как помочь? Чем? Тут возникает выбор между чужой частной жизнью, общепринятыми правилами и милосердием. Правила есть условность, устои фарисейства. И ты отступаешь от милосердия или тянешь с ним потому, что воспитание не позволяет тебе, девушке, говорить о мужском гульфике, смотреть вниз тела. Возможно, кто-то бы сказал, не в воспитании дело, а в милосердии. Сейчас, когда так смешон и беспомощен страдалец, и можно помочь – помоги. Но потуги помощи легко расценить как вмешательство в высшее: по всему видать, положил ему Бог – пострадать.

Поезд дёрнулся и с задержкой почти в три четверти часа отошёл от перрона. Ветеринар сперва бежал за вагоном, заглядывал в окно. Но Сашка дёрнул за рукоять, и рама, опустившись, встала на место. Кто-то дал подножку бежавшему, тот упал, чемоданчик на одной застёжке раскрылся и обмылки покатились под ноги провожающих.

Долго ехали молча. Вагон едва угомонился.

И только на Чисмене двое заговорили:

– Я прежде совершенно запуталась, а теперь распуталась. Твои стихи помогли. Или жизнь так пододвинула.

– А я понял, такая девушка, как ты, как ты стоишь, говоришь, как смотришь в окно – самое главное. Я понял самое главное. Но не смогу без стихов.

Попугай в клетке увесисто шлёпнулся на дно дохлой тушкой.

Дождливый вечер наводил тоску.

Апрельским дождём посекло ослабевший снег в зернистую крупчатку. Оставшиеся в низинах и канавах сугробы осели до рыхлых, расползшихся кратеров. Капли барабанили в стекло и раму, скакали по жестяному карнизу. Так скакали и мысли Виты, примостившейся у подоконника в детской спальне корпуса. Дети улеглись рано и дружно.

В ночь со Страстной пятницы на Великую субботу Вита сменила Бьянку Романовну. Следующая ночь – бессонная – требовалась ей самой. Конец зиме. Вот Пасха отторжествует, и весна всей полнотой нахлынет. Как Липа говорит, «дожили до тепла – все-таки есть Бог!». А если морось пошла, говорит она: «Всё большевики!» Или прибавит: «Что было, то и будет». Милый, милый, Найдёныш.

В Лазареву субботу в приют забегала Мушка.

Грустили о Диночке. Дина запретила провожать ее. Боялась слёз. Боялась внимания. Как печально, казалось бы, провожать подругу. Но важнее не потерять ее вовсе: не так давно любовавшуюся отблесками революции, как близкими зарницами, не так давно восхищавшуюся веселыми разрушениями, теперь же, через новое чувство, избавившуюся от морока и прежних заблуждений. «Ты плохо слушаешь меня, Вита! Я, как Катерина из «Грозы», в затянувшемся монологе». «Почему же, Мушечка, плохо? Я слушаю. И очень люблю вас, тебя и Дину. И жду весны. И жду Пасхи. Просто Страстная впереди, надо сократиться».  Это было в Лазареву субботу.

В Вербное воскресенье Липа вернулась со службы с вязаночкой освящённой вербы и принесла новость: человека деревом придавило. И особо не придали бы значения, сколько ныне людей находят свою смерть, иногда вот такую нелепую. Но тут начали вскрываться подробности. Придавило в Сокольничей роще, неподалёку от бывшей дачи Талановых, при странных обстоятельствах. На самой даче и на соседней слышали женские крики. Потом треск и хруст, мужской утробный возглас. И страшную тишину. Когда с двух дач жильцы с собаками вышли к предполагаемому месту происшествия, они застали распластанное тело мужчины под сосною и рыдающую, расхристанную женщину на насте. Снег в лесу до конца не сошёл. А прошлым годом на Пасху сугробов не осталось даже в лощинах. Женщина оказалась жиличкой одной из дальних дач, получившей ордер на вселение. Она тащила от «железки» свой скарб, когда на неё набросился мужчина. Сперва решила, вор. А тот на мешок не позарился, пытался её саму повалить. Но в драке женщина сумела отпихнуть лиходея далеко в сторону. Он поскользнулся. Тут сосна и рухнула. В слободке удивлялись, что дерево оказалось подпиленным. Говорят, такие же подпилы находили ещё в нескольких местах рощи, в основном на закольцованных тропинках. Ныне отпущаеши. Это было в Вербное воскресенье.

В понедельник на Страстной во владение Лантратовых заявился новый квартхоз, в бескозырке и бушлате с начищенными пуговицами. Липа, наблюдала через открытую фортку и передала почти дословно, как умело Мирра отвадила мытаря от Малого дома. Та сумела поговорить с молоденьким морячком таким манером, что у должностного лица не возникло вопросов и к дому Большому. Мирра показала документ: справку или мандат. Матросик долго мял бумагу в руках, вертел головой в стороны, взглядывая на сарай и сад. Из сада несло потревоженной сырой землицей и талой водою. Но больше морячок засматривался на бойкую девушку в кожаном плаще до пят. Ушли они вместе. Не позабыть поделиться догадкой с Лавром: похоже, Мирра с клубом швецов спасла владение Лантратовых от отъёма и от национализации сада. Это было в понедельник на Страстной. Каждый день в храме шли особые службы: приближался праздник опресноков. Христос в Вифании.

Во вторник утром Вита, никому не сказавшись, лишь прихватив заметную нотную папку с тесемками, направилась в квартиру Сиверсов. Всем соседям известно: m-me даёт уроки музыки. Но квартира оказалась пуста и безмолвна. Вита погуляла по бульварам, не заметив к себе чужого интереса, спокойно вернулась на службу в приют. Днём директор Борис Борисыч сообщил о своём огорчении: он наконец-то раздобыл через Наркомпрос пианино в сносном состоянии, а протеже Виты – m-me Сиверс – третьего дня попросила жалованья вперёд и разочлась. Вечером Лавр строгим, чужим голосом отчитал Виту за самовольство: не стоило ходить по тому адресу. Впервые поднял на неё голос. Это было во вторник. Христос вошёл в Иерусалим.

В средний день седмицы выяснилось на водонапорной станции и сразу разошлось по баракам и всей слободке, что в придавленном опознали Козочкина – Ваньку Пупырь-Летит. И сокольническая милиция склонна считать его тем самым насильником, что с год как баловал в роще и оставался неуловим. Теперь ищут того, кто помог народной милиции, кто делал подпилы на деревьях и закольцовывал тропинки. Вот только народ не сошёлся в мнениях: наградят или в кутузку посадят. В церкви тем днём пели «Се Жених грядёт в полунощи» и исповедовали последних из припозднившихся. Это было в среду. Христос уже помазан миром.

А в Великий Четверток на Двенадцать Евангелий в храме Илии Пророка раздавали четверговый огонь. Двенадцать раз попеременно били Полиелейный с Косоухим, по разу после каждого Евангелия. Ручейки свечного огня растекались из храма далеко окрест. С церковной горки отчётливо виднелось, как четверговый огонь расходится по проулкам и в близлежащих домах возжигал лампады. Тьма не легла на город, только пасмурность нашла, как мутные слёзы, затмевающие зрение. И в мороси двоились-троились неяркие всполохи храмового огня – свете тихий. Поражало множество отблесков, несущих тревожным рабочим полднем надмирный свет в революционные будни. Детишки Буфетовых и Толик, радостно перекликаясь, ватагой шли, не гася последней свечи, в дом к диаконице. Вита, зазевалась, глядя с горки на необыкновенное действо, и упустила Липу. Липа же, бранясь на чудиков, с предосторожностью великой донесла свою последнюю свечу домой. Дома зажгла лампады в комнатах. А копотью от погасшей свечки сделала крест на окне, смотрящем на флигель швецов, на притолоке в кухню и у изголовья своей кровати. Вечером в луковой шелухе варили яйца, цветными ниточками перетянув. У Лавра лучше всех выходило. Липа раздобыла у безутешной прачки, державшей курятник за бараками, с десяток яиц. Задорого. Это было в Чистый четверг. Христос омыл ноги двенадцати.

В Великий Пяток швецы стали готовиться к своей – комсомольской Пасхе. Во дворе прилаживали к шестам пятиконечные звёзды, в кивот вставили портрет Ульянова-Ленина. На длинной белой тряпке выводили синей и зелёной красками лозунг «Крест отложь, вступай в безбожный колхоз». К гармонисту прибавился горе-барабанщик. И барабанная дробь в руках фальшивившего вызывала у Виты мигрень, у Лавра – хождение желваков на скулах, у Липы – неистребимое любопытство. Двоим парням, безусым и розовокожим, примеряли наряды монашек. Потом клеили маску красноносого клоуна и мастерили рыжий парик, будто на карнавал собирались. Притащили наспех сколоченный гроб из нетёсаных досок и водрузили его на козлы у крыльца. Это было в Страстную пятницу. «Ibis ad crucem». Некий Симон Киринеянин нёс крест за Христом.

В Великую субботу после дежурства Вита отстояла службу у Илии Пророка. Накануне Мушка звала в Храм Христа Спасителя, там два дня подряд пели Собинов и Шаляпин «Чертог твой вижду, Спасе мой». «Все идут: и наши театральные, и антреприза, там каждый раз доводят публику до разомления и слезливости». «Вот именно публику, Мушечка. Но богослужение – не концерт». Мушка, кажется, обиделась. А Вита у Илии слушала как хор выводил «Се жених грядёт к полуночи», «Сечёное сечётся море чёрмное» и, конечно, «Чертог». Сердце трепетало и трепыхалось посечённой тряпицей на течении, сбиваясь с обычного ритма на мерцающий. Постепенно с молитвой сердечной забывались и певчие, и катавасия, и канонарх на клиросе, и суетливость Липы, делающей какие-то знаки, и высокая плечистая фигура Лавра впереди справа. И оставались мысли об одном Человеке, неотступно шедшем всю неделю в Иерусалим, на смерть.