Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 100)
А как пошли Крестным ходом, так отошло мирское: спала тревога, улетучились опасения. «Воскресения день! Просветимся, людие». К ощущениям трепета перед главным событием прибавилась горечь общей участи с людьми под страхом запрета пришедшими ночью к храму. Два чувства, сочетаясь в холодном апрельском воздухе, возвышали необыкновенно: трепет предощущения с трепетом преследования.
Свечи. Огни. Ладан.
Пение. Псалмы.
Живым ручьём свечного огня вышли с западных ворот, двери затворили, «по солнцу» двинулись. Трижды успели пропеть «Воскресение Твое, Христе Спасе». Когда вновь встали на входе, сердце дрожало, трепеща пламенем выносного фонарика на росстани. Затаили дыхание. Слушали тишину, какая дрогнула и разрушилась под возгласом иерея: «Христос воскресе!». И все разом ему в ответ: «Воистину воскресе!». Полиелейный с Косоухим с колокольни забили: «Христос воскресе! Христос воскресе!». Клирошане запели, прихожане подхватили. Иерей снова: «Христос воскресе!». «Воистину воскресе!». Отворились врата и весь люд в храм хлынул с новостью о живом Боге. «Христос воскресе!». «Воистину воскресе! Христос воскресе из мертвых, смертию на смерть наступи, и гробным живот дарова!». Люди плакали, христосовались, сообщали новость новостей друг другу – веру несли. Всё вокруг огласилось, очнулось и ожило. Красное и золотое. Слёзы и радость.
Костик спит. Мысли Лавра, чередом появляясь и чередом отпадая, сводятся к событиям нынешней ночи, пасхальным тропарям, ектинье, выносу плащаницы, освящению артоса. Выпевали погласицу, выводили поучение «Павловы уста», знаменной распев будто струною до сих пор дрожит в грудине. «Воскресение Христово видевшие, поклонимся Господу Исусу. Верую видети благая Господня на земли живых. Потерпи Господа, мужайся, и да крепится сердце твоё, и потерпи Господа. Пасха священная нам днесь показася. Пасха красна. Пасха Господня, Пасха! Пасха ново святая, Пасха таинственная, Пасха всечестная, пасха Христа Избавителя, Пасха непорочная, Пасха великая, Пасха верным». А ведь живём, не празднуя Приход, как будто праздник был однажды. Все мы однажды приглашались к застолью, но до сих пор толпимся у ворот. Всё ждём, когда же Сам придёт и покажет Свой подвиг трудный. Тогда, может быть, поверим. Для многих Бог не действительность, а всего лишь легенда. В городах становится всё многолюднее, всё меньше места чуду. Дел невпроворот. Идёт жизнь уплотняемых и уплотняюших, где смысл лишь в делёжке комнат, где копится обида впрок. Где никто не помнит, что приходил на землю Бог.
Видевшие воскрешение Христово собирались в Последнем переулке.
Дверной звонок дисциплинированно оповестил о приходе гостей. Но, оказалось, первым появился хозяин. Лавр и Константин закончили починку стола, нарубили дровишек для печи – несмотря на апрельский мятный туман за окнами, в комнатах после ночи скапливалась зимняя стылость. Липа расстелила выданную Прасковьей Палной парадную скатерть и расставляла праздничный фарфоровый сервиз на двенадцать персон. Голоса хозяйки и прислуги доносились из кухни, а запах свежей выпечки заполнил весь дом.
Евсиков-старший возился с галошами и зонтом, пока сын пристраивал на вешалке мокрый макинтош отца.
– Погоды убийственные стоят. Распутица: ни хода, ни прохода. Потепление развезло дороги в городе. Грязь не убирают. Получайте, товарищи большевички, упразднители дворников, получайте. Я сделал путь от больницы до храма пешком. По ошибке галоши чужие прихватил, не того размеру.
– И обе левые, ббатюшка.
– Вполне вероятно.
– Что там, те же?
– Те же, тётушка, те же. Опять большевики. Никаких показаний к просвету в жизни нашей. А вот просвет в небе случился.
– Липа, три чашки-то из сервизу в горке оставь, – Прасковья Пална слушала племянника и успевала давать распоряжения.
–Запомните, на Пасху хоть на минуту, а выглянет солнце. Усовестился я, что не смог сняться с дежурства, и вот заглянул в храм всё-таки. Громадные концы приходится проделывать ногами. Представьте, о.Антоний до сих пор не ложился и прихожан полно. Вот просвирок передали и хлеба свежего с самой Рогожки. Ну, давайте христосоваться! Христос воскресе!
Похристосовались и с Лавром, и с Костиком, и с Липой, и с тёткой, и с прислугою приходящей. Фене приготовили в подарок отрез сатина на сорочку, поблагодарили за помощь в стряпне и отпустили домой праздновать. В дверях с прислугой столкнулись Колчин и Подопригора.
– К говну у пакгаузов привык. Но и у вас в центре всё зассано и засрано так же, как на окраине. Всё хорошее назло испакощено. – Колчин возмущался, не давая своих галош Прасковье Палне. – Вот какой казус. Сам. Сам отмою. При свободе улицы стали гораздо отвратнее: где куча навозная, где лепёха лошадиная, где помои.
Филипп просил ваксы для сапог. Оправился. Расчесал шевелюру.
И снова христосовались.
Профессор только переоделся. Больничное, пропахшее карболкой, сменил на светлую сорочку с вышивкой по горловине и подпоясался черно-красным нитяным поясом. В зале пошли мужские беседы. А в кухне, куда заглянул Лавр, шелестел неспешный женский разговор. Заметно, тётка довольна собеседницей: девчушка много моложе её, старухи, а соображает в хозяйстве не меньше; юнее Костиной воздыхательницы, а умелее и рукастей той. Иные Липины приёмы и ухватки словно бы уравняли старуху с девчушкой в сноровке. Обе сокрушались, подсчитывали, во что нынче обошлось приготовление кулича и пасхи,.
– Полфунту сметаны, полфунту творога…
– Что ты, полфунта. Мы больше брали, на всех-то. Да ещё изюму.
– А мы каковару по случаю приобрели.
– Каковар – дрянь, я на нём не стряпаю.
– Масло-то кусается нынче.
– Что масло, тут и пшено кусается: десять тысяч пуд.
– Что пшено, мука-то за пятнадцать тыщ перевалила.
– А я вот давеча Феню на вокзал посылала…
– Это как Диночку провожали?
– Да. Заодно велела к смальцу и творогу прицениться. С поезда свежим продуктом торгуют. А Феня на перроне с банщиком столкнулася. Совсем человек потерялся. Болезный.
– Эх, Диночка не осталась до праздника…
– И что тут вздыхать-то? Должно, беды миновала, съехав.
Костик то и дело выбегал в прихожую, прислушивался к звукам за дверью. Смущался на подмигивания Лавра, торопился в свою комнату, где на окне как раз к празднику расцвела розовая орхидея. Потом возвращался в зал за беседы, по пути тащил туда Лавра. Но и Лавру не сиделось на одном месте, хотя интересно послушать, о чём говорят. Особо ждал разговора о храме и «двадцатке», поднимут ли «секретную» тему за столом.
Евсиков-старший и Колчин на подоконнике прочищали старинную ручную кофемолку. Колчин по случаю праздника принёс к столу настоящий бразильский кофе в зёрнах, из запасов чайного дома Перловых. Рядом на стуле примостился Подопригора. Его брюки-галифе заправлены в начищенные до блеска сапоги. А белая косоворотка подпоясана синим с серебром пояском, точно таким же, как у его наставника – инженера Колчина. Филипп вроде бы и в разговоре участвовал, а всё больше косился на гардины в проходную полутёмную комнату, откуда, упорно не глядя в его сторону, выпархивала с посудой нарядная Липа. Оба, парень и девушка, чуть раскраснелись. Лавр приметил, как, встретившись, Липа и Филипп христосовались: замешкавшись, столкнувшись лбами. Радостно наблюдать, как у Горы из-под чуба сверкает степной казачий глаз, как Коська носится с орхидеей. А у самого Лавра неизмеримый свет праздника вытесняет смурной настрой последних дней, непонятность их с Витой отношений, охлаждение. Кто они друг другу? И гнетёт не та неудовлетворённость, что обычно накипает у парня просто к новой симпатии, а неизмеримо большее, как незнание будущности, как незнание видов на тебя у Бога и выстраивание при том незнании своих человеческих, смехотворных, пустых и тщетных намерений. Ведь отношения с Витой для него не дружба на год, на полгода, здесь будущая жизнь, вся целиком, до скончания века будущая жизнь твоя.
– Признаюсь, мечтал когда-то о должности директора. Но быть «красным управляющим» – нет-с, увольте. Тут именно хочется сказать на старый манер: нет-с. И вообще ко многому старому тянет, от чего прежде отфыркивался.
– Что же тебе в управляющих не сидится?
– Увольте, увольте. Не те порядки. Не те времена. Почему я не выношу большевиков? Помимо злодейской сути, они несносны своей бесхозяйственностью и технической безграмотностью. Высокие достижения загублены в невиданно короткий срок. А сами примитивного создать не в силах. Третью зиму как пропали котлы и радиаторы. Народ костенеет. Трубы разрывает. Воду не сливали. Элементарных вещей не в курсе. Вот приведут комиссара на замену, и я с непременным выдохом останусь на вторых ролях.
– А мог бы, казалось, на высокой должности здравые порядки установить. Противостоять мог бы.
– Бестолковости и примитиву я не потворствую. Не встану под скипетр бездарной власти. А противостоять и с моих подмостков сподручно. Да ты не слушаешь?
– Отчего же? Слышу.
– Чем озабочен?
– В нескольких околотках города вспышки тифа.