Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 99)

Дома пахло кислым творогом и выпечкой. Липа высадила горячие куличи в пуховые подушки, чтоб не осели. Готовились нести на освещение в храм. Лавр выпилил дощечки для ставен и на них вырезал буквы «ХВ». Дощечки к ставням прибил. Двое из швецов – «монашки», безусые и розовощёкие, подходили смотреть. Шептались, хихикали, да ничего не сказали колотящему молотком. Бесхозный «комсомольский» гроб свалился с козел в лужу. Это было в субботу. Иосиф забрал тело у Прокуратора. Христос погребён.

12

Праздник Праздников. Всенощная

Дурная объявилась привычка встречать праздники в горькие времена. Но Пасха не просто праздник, а событие выше самих времён испытания, выше всяких времён, счастливых или горестных. Пока в стране орудует переворот неоценимо важно устраивать праздники, чтоб утвердиться в непременно грядущей победе света над тьмой.

Лавр открыл глаза.

Должно быть, полдень, а свет пока не победил и едва брезжит через занавеси. Нынче Светлое Христово Воскресение, да за окном пасмурно и дождик сыплет. Рядом на кушетке сопит Костик. Они вместе вернулись с Полунощницы и, не разговевшись, завалились спать. Сегодня у Евсиковых гости. И пусть ожидаются только свои, предстоят, хоть и радостные, а хлопоты. Леонтий Петрович до трёх часов пополудни на дежурстве в клинике, от какого не сумел отговориться. Костику и Лавру поручено отремонтировать овальный стол в зале – предмет гордости Евсикова-старшего. Стол-махину при переезде из слободки в тёткин дом внесли в ряд обязательных предметов и вещей, не подлежащих продаже или передаче в «хорошие руки». Лаврик помнит «махину» с детства, тот самый – «четверговый» – помимо значимости, славился родословной, как старожил, доставшийся матери Костика по наследству от её бабки-кухмистерши. Стол и вправду заслуживал уважения и столь долгого хранения, поскольку за весь век пользования не подводил хозяев, выглядел парадно и внушительно. При переезде по неосторожности лямочников нанесли травму одной кабриоли. Костик впоследствии наскоро приладил и залатал, но наложенная шина оказалась ненадёжной и стол прихрамывал на ногу, скосив столешницу к окошку. Домашние советовали Леонтию Петровичу избавиться от громоздкого хромоножки, но владелец наотрез отказывался, мотивируя редкостью конструкции: из игрального столика тот превращался в громадину под три с половиной метра длиною. Когда подстолье и столешницу раздвигали во всю длину, стол занимал ошеломляюще значительное место, съедая всё пространство зала в доме Прасковьи Палны. Вокруг такого не походишь свободно, как например, любил расхаживать завсегдатай «четвергов» Черпаков. Потому обычно и раскрывали на три четверти. Но не сегодня. Сегодня ожидалось за столом девять человек. Не такое уж большое общество, в сравнении с прежними застольями, но по нынешнему времени – нелёгкое бремя для хозяев.

Четырех часов сна хватило. Лавр и не ложился бы после великой радости встретить Воскресение Господне. Но сморило в домашнем уюте, едва добрались до постелей. В предыдущие ночи сон не шёл. Апрель бередил голову; в ночные часы подступали мысли, разрушающие и без того неспокойное состояние духа: объявлялся пропавший Сиверс, вставали перед глазами строчки донесения в ЧК, мучило расхождение с Витой. Что-то стояло между ними, мешающее, непреодолимое, не дающее открыться и сблизиться. Лавр готовил девушке подарок на Пасху, а на Страстной всё испортил: накричал и сам остался не рад. Мысль об опасности, какой Ландыш себя подвергала, явившись в квартиру арестованного белого офицера, будто с ног его сшибла, будто на морозе ушатом ледяной воды обдала – так он испугался за неё. Увидел в глазах непонимание, чуждость, недоумение: «Вы, кажется, возомнили меня своей собственностью». И отступил. Но поздно – отдалились. Сейчас бы перевернуть стол на бок или на попа поставить, да оценить повреждение кабриоли. Но сна Коськиного нарушить жалко. Отношения людские запросто, как стол, не перевернёшь, не поправишь брешь долотом.

Должно быть, Липа давно хлопочет в кухне с Прасковьей Палной. Она пришла сюда сразу со службы, подремала ли? Вскоре должны объявиться Колчин и Подопригора. Костик ждёт Мушку. А Лавр всех больше хочет видеть Ландыша, как будто не видал единственных в мире глаз среди белоплаточниц сегодняшней ночью на Крестном ходу. А вот глаз брата молочного он среди паломников действительно не отыскал. Неужто Дар нынче на той, другой, – комсомольской Пасхе? На клубной всенощной с «поповским» парадом, клоунами, горнистами, с пошлыми ростовыми куклами. Правильнее было бы так, что и в храме, и в гостях они вместе с братом-молочником. Да вот кривда между ними пролегла. В число приглашённых наверняка вошли бы Дина и Сашка. Но двое влюбленных спешно снялись с места – угрожающие обстоятельства. И пока нет известий, благополучно ли добрались до Петрограда. Вот Костик назвал Сашку легкомысленным, не поверил поэту. А стихи его наизусть шпарит.

Да, Костик прав, в жизни важна внезапная решимость, какой иному не достаёт. Но требовать от человека непременно героического нельзя. Не всякому быть от рожденья героем. Намерение подвига возможно только в каком-нибудь шестилетке. Вот он сам, Лавр, наедине, перед собою, может ли назваться героем? Вряд ли. Кто он, не воевавший на фронтах? Не борющийся в открытую с властью, какую не признаёт и органически не переносит. Типичный обыватель. Злопыхатель даже, с их взгляда, восторженных и весёлых. И он не принимает их нового. Всё рушится и строится одновременно. Но он не может разделить с ними радости разрушения. Вся разность с ними – весёлыми и восторженными – в том, что они строят на пустом месте, а он не видит, не чувствует пустоты. Их пустота обескураживающе примитивна, не органична и не ограничена ничем. Для него нет пустых мест, всё занято прошлым. Разрушенное хочется подлагать под строящееся в надежде вернуть потерю.

Ему указывают на нелепость поведения, мол, бессмысленно сопротивляться на четвёртом году советизации. Новая противоречивая действительность угнетает. Принудительная усреднённость и насильное осчасливливание усиливают позыв к свободе выбора. Навязанный выбор, даже если поддашься ему, всё равно не станет твоим собственным. Между давлением и выбором есть секундочка паузы, когда восстаёт твоё я. Лавр не мечется. Он не на перепутье. Внутреннее понимание того, от чего отступаться нельзя, оголяет и подсказывает ему за что держаться, на чем стоять. Вита такая же. Они даже не выясняют, в чем право старое время, в чем неправо новое. Новое просто плохо для них обоих. Неприемлемо. За ними стоят их ушедшие. Вереница давно и новопреставленных, каких не обмануть, не предать. Правда нужна Тому свету. Правда давно найдена.

Пока не привлечён комячейкой к бурной деятельности музея по собиранию предметов советского искусства. На него, словно на блаженного или юродивого, махнули рукой. И он в своём подвале возится с буллами, статерами, кивориями, геммами, созданными руками старинных мастеров, не слыхавших о мировой пролетарской революции. Директору музея, в отличие от комячейки, дотошный грамотей из фонда хранения старинного фарфора интересен настолько, что Лавру то и дело поступают предложения помимо оценки сервизов и статуэток, например, заседать в инвентаризационной комиссии, провести экспертизу старопечатных книг, доставленных из политического отдела исполкома, отреставрировать чеканку на серебряной раке. Пока «осовечивание» минует Лавра. Но разве невмешательство и неприятие восторженности весёлых есть подвиг?

В самом Костике больше геройства, чем в них, Лавре и Сашке, хотя Евс несколько уступает им в физическом сложении. Но более важны сила духа и решимость, а не вес в пудах. Костиком залюбуешься, когда с негодованием, в сердцах, рассказывает о чинимых большевиками препятствиях «старому» коллективу Аптекарского огорода, об истерически-бестолковых криках и кознях недоучек с кафедры морфологии и систематики растений. Ведь он и девушки-коллеги его рискуют, идя наперекор планам сотворить из оранжереи редких растений гимнастический плац. Про иезуитские коллективные собрания, хамски-утонченную травлю Костик рассказывает с негодующими нотами в голосе, заходится, краснеет, перестаёт заикаться и, кажется, даже становится выше ростом – любопытно за ним наблюдать. В такие минуты он вдохновлён и грозен. Евс с лёгкостью вытаскивает из исторической памяти подтверждающие примеры, указывает на криптию, децемвиры, двенадцать таблиц законов, нантские нойяды, находит аналогии и проводит параллели с текущим моментом, стоящим за окном. При Коськиной убедительности невозможно не принять его сторону, и соглашаешься: времена всегда одинаковые и не меняются даже подходы. Когда восхищение отвагой и воодушевлением друга проходят, остаётся чувство отвращения к себе и другим, терпящим всю неправду и бесправие нынешней жизни. И долго не можешь прийти в нормальное состояние, как будто оглашение фактов бесчинств пеняет на твою собственную в них повинность.

В праздничную всенощную Лавр вступил с небывалой тревогою – не в последний ли раз торжество у Илии Пророка? А как запретят службы? С них станется. Перед началом Костик по секрету поделился невмещаемым в сознание известием. Евсиков-старший открыл сыну новость про ультиматум исполкомовских большевиков. Храм грозятся национализировать, иконы в музей сдать, духовников отставить. Жизнь целого прихода зависит от нелепого решения, от навязанной «двадцатки».