Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 63)
Руденский отвлёкся от купола и обежал глазами развёрнутые к нему, вопрошающие лица, передумав говорить о Тертуллиане, с кем тут? Смешался, сник, скомкал.
– …ыы.. говорил, «Верую, потому что абсурдно». Вот и мы предадимся такой, первородной вере: это несомненно, ибо есть невозможно!
Расходились недовольными с тягостным впечатлением, причём все. Дети ждали площадного боя, ниспровержений, но для них разглагольствующий, безбородый духовник, рекрутёр в солдаты обновленческих войск, совсем не походил на героя. Старушки, напротив, опечалились отсутствием обычной службы и возмущались еретическими заявлениями заезжего проповедника. Рабочие чувствовали себя одураченными; гадали, кем в большей степени: балаболом, местным попом или властью, выдавшей мандат на читку. Несмеянов и Бьянка Романовна шли под руку, тут же забыв о лекторе, обсуждая три надвигающихся затруднения, с какими придётся считаться: очевидную самостоятельность детского совета, угрозу отъёма корпусов и возросший расход квашенной капусты. На «квашенке» держались всем приютом уже два зимних месяца. Радовался поп Троицкой церкви: для него фиаско залётного мозгодуя было полным и веским.
Вита осталась у крыльца ждать лектора; хоть и не участвовала с «щепотниками» в богослужении, лишь присутствовала на лекции, а не сказать ли о.Антонию о посещении никонианского храма.
Морозец забирал.
Работяги перекурили возле крылечка и прошли в ограду водокачки. От них отделился один щупленький, в собачьей дохе, суетливо, скачками по высокому снегу заспешил к входным воротам приюта. Вениамин Александрович выбрался из тёмного прохода на паперть скорым шагом делового человека, имеющего краткий перерыв между двумя коллоквиумами. Забыл отдать исходный поклон, зато не преминул поцеловать у Виты руку, стянув вязаную варежку. Прошли несколько шагов молча. К храму вела узкая тропинка: никак не разместиться вдвоём. Но Руденский вёл девушку под руку и несколько раз проваливался в глубокий снег, чертыхаясь.
– Местный храм отходит обновленческой церкви. Есть решение ВЦУ.
– Да, неужто? Но дети…
– Ну, что Вы, право. Советские дети будут молиться другому Богу. Они на полном обеспечении, им незачем киотное серебро. Да-с, его тут фунтов на тридцать будет.
– Подсчитали?
– Навскидку. Вынужден признаться, платок и крестьянские варежки идут Вам ничуть не меньше шапочки-ток и муфты. Как обстоят Ваши дела, Вивея Викентьевна? Глазки будто печальны?
– У меня вышли затруднения. По моей необдуманности в приют нагрянула комиссия Наркомата просвещения. Грозились отстранением. Но гроза прошла мимо.
– И Вы не делились со мной таким осложнением? Быстро забываете прежних друзей.
– Я помню о поддержке Вашей, Вениамин Александрович. Зачем же обременять чужими трудностями.
– Господи, Вы и говорите, как с чужим. Чем же кончилось?
– Остаюсь в приюте. Здесь чудесные дети. Я при деле. В настоящем и трудном деле. А остаться помог один товарищ по торговому ведомству. Диночкин знакомый, у него «крепкие связи».
– Вы могли бы обратиться ко мне.
– А разве по силам Вам?
– У меня тоже «крепкие связи». И сразу в нескольких институтах красной власти, как и в Наркомате просвещения. Жаль, жаль… Но в другой раз непременно.
Дошли почти до входных ворот в приютские земли, стоявших без охраны в зимние месяцы. Долетал перестук двух молотов из кузни. А из-за леска доносилось гудение железной дороги.
– Как Вам нынешняя лекция?
Вита собралась было сказать нечто прилично-вежливое, соблюдая политес. Но тут почти рядом жалобно-исповедально всхлипнул паровоз, будто свидетель всему, и Вита соврать не сумела.
– По-моему, довольно гадко, Вениамин Александрович.
Руденский развернулся к девушке и засмотрелся: несколько мельчайших снежинок нанизались на пшеничные прядки и сложились сверкающим свадебным венцом по-над платком.
– Объяснитесь.
– Тягостное впечатление, когда взрослый умный человек несёт такую чушь. Помилуй, Господи, Вы не стали говорить о монтанизме Тертуллиана и Евангелии как аллегории, что, собственно, было бы абсолютно неуместно.
– Я знал, знал, одна Вы поймёте меня. Вот и не стал разоряться. Те люди не принимают современности, не понимают нового. Это чугунные «башмаки» на колёсах истории.
– И Несмеянов, и Бьянка Романовна, и рабочие, и даже ребята вполне поняли Ваше факирство. Но, Вениамин Александрович, с литургией не фокусничают. Вы выдаёте за религиозный подъём ересь, хлыстовство какое-то. А староверов и вовсе напрасно задеваете. Зачем дырниками, капитонами обзывались? Старообрядчество не есть сектанство.
– Того защищаете… Лантратова… Все апологеты «крепкой веры» носятся с трухлявыми святынями. Разумнее, да просто выгодней, переходить под большие колокола.
– Я тоже из староверок. Та старая рана не зажила. А Вы им снова «Никоновы новины»? А в алтарь с Вами не пойду. Не нужно мне такое равноправие и глупые феминисткие потуги.
– Вы очень изменились, барышня. Я не рад видеть Вас…такой. И крестьянкин платок совершенно Вам не к лицу. Вы даже подурнели, вот.
Руденский провалился в сугроб, вылезая, потерял калошу. Засуетился, полез в «нору», отыскал калошу и с нею в руке, не надевая, заковылял к арке ворот. Вита рассмеялась, так смешон показался ей ковыляющий, весь в снегу, совершенно не величественный Логофет.
Расстались скомкано, в сущности не прощаясь.
Пока продвигался вдоль приютской ограды и искал извозчика перед входом на водокачку, Вениамин Александрович спрашивал себя, почему он, уязвлённый юной гордячкой, совершенно не может на неё сердиться. Столько времени он не видел Виту Неренцеву, столько раз стремился прийти к ней в Алексееву слободу, столько раз укорачивал свои желания, поскольку нет резону ему, в облачении, мозолить глаза пролетариату, заселившемуся в лантратовский флигель. Сколько женщин сейчас радовались бы возможности провести вечер в обществе московской знаменитости и если бы он возжелал… Сколько важных и неважных событий в последнее время составляют вихрь его жизни, несущийся к славе или пропасти. И среди всех этих «столько», «сколько» и «если» вопросом, недоумением, неразрешённой мечтой вставал образ девушки с венцом из снежинок – задевающей, убедительной гордости, притягивающей чистоты, какую теперь так подмывало замарать, унизить, озлить, спортить, как, бывает, необъяснимо вдруг хочется омазать дерьмом не принадлежащее тебе совершенство. Известно, не замарав собственной души или рук, ни у кого не выходило испачкать другого. Однако, не загрязнясь, с чем предстанешь на Суд Господен?
Почему юная воспитательница дефективных примитивов так притягивает его, состоявшегося, не сегодня-завтра – митрополита Всея Красная Руси? Почему так быстро гаснут вспышки страсти к балерине, модистке и вдове капельмейстера и нынешней мадам Руденской? Едва держит Марианна – женщина заметная. Но добытым, тебе принадлежащим, быстро пресыщаешься. Гораздо дольше мучает недостающее. И потом. Есть такой тип женщин: миленьких, внимающих, удобных, умеющих поддержать разговор дур, проснувшись с какими утром в кровати, вдруг прозреваешь: укутан в коконе благополучия – на самом же деле, в паутине, где всё меньше места тебе и в дураках оказался ты сам. Женщины такого типа прозорливы, имеют хорошее обоняние, как правило, они становятся спутницами жизни либо выдающихся, либо хорошо устроенных мужчин. А чувства? Чувства – нечто из другой категории, категории попутных вещей, излишеств. К таким женщинам можно причислить мадам Лохвицкую и мадам Руденскую, отчасти даже мадам Сиверс, нет, пожалуй, мадам Сиверс ошиблась с выбором партии, но сюда никак не отнести – Виточку Неренцеву. Почему тихое, но прочное влечение к неподавшейся так занимает его? Как тягостны неизжитые чувства! Не своей ли сложностью и привлекает она? Как тот мир прошлого – сложносочинённый, наполненный, подробнейший, уступивший место простейшему, заурядному, немудрёному. Как тот мир, от какого легко отреклись, но вытравить не могут. Господи, прости великого грешника и не покинь в неверии его!
Когда Вита шла мимо Троицкой церкви, возвращаясь в столовую со стойким запахом кислой капусты, дети заканчивали ужин. Из церковных врат слева от тропинки вышел поп с кропилом и ведёрком из-подо льда. С лица его не сходила брезгливость, с какой окроплял храм после посещения обновленца.
3
Адька. Козу не сглазишь
Морозы славные, но чёрт бы их побрал.
Как выжить там, где дерево так ценно. Любой дворец и низенький подвал без печи выстужен мгновенно. Годится всё: весло, порог, стульчак, и рамка от дедова портрета. Пускай потом огонь не осветит очаг. Лишь бы теперь тепло, в минуту эту.
Мирра и Люба перебежали-то по морозцу всего ничего: от барака Хрящевых в барак напротив, где жил в комнате-клетухе холостяк Козочкин, Ванька Пупырь-летит, и пробрало, казалось, до костей. Старшие Хрящевы – слесарь и жена его, судомойка – от взбешённой прачки узнали, произошло какое-то худо у сына на водонапорке. Хотя прачка кричала непонятное о приютских, но причём тут дефективные и их Фёдор? Разобрали из воплей соседки, разыскивает она не Федьку, а «сваво бывшего сожителя» Козочкина, на него соседи указали, как на вора. Козочкин вывел из прачкиного сарайчика козу – Аделаиду, ценность по нынешним меркам неописуемую, и оба исчезли в неизвестном направлении. Прачка поносила Хряща, Пупыря, шибздиков, красную власть, Ленина, Николу Угодника и бывшего коновала из Ерденёвской слободы, отказавшегося от «керенок» и взявшего с неё полтыщи «ленинок» за прирост молока у Аделаиды, да, как всегда, обмишурившего.