Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 62)

Регенту показалось, тело Варфоломеева заколыхалось вместе с полкой. Банщик выбежал за переменой. Регент сел, сгорбившись, растопырил пальцы на руках и стал рассматривать.

– С епископатом встречается? Помимо публичных читок вот важное – смута в тихоновском епископате.

– Вроде трётся там. Вчера загорелся идеей общества ревнителей обновленчества. Но к сегодня уже остыл.

– Собор готовит?

– Передумал.

– Вы там рехнулись?! Наверх доложено!

– Подлягнуть его?

– Тебя подлягнуть надо. Ты выветрился, ты остыл… «Верха» спустили резолюцию: подгноить патриаршество изнутри. Вы чего валандаетесь на государственном кошту?

Варфоломеев заёрзал, попытался слезть с полка, но самостоятельно у него не вышло.

– Док! Док! Куда пропастился? Ты, давай, спину подставь.

Регент вскочил, задом попятился, согнул спину. Варфоломеев, опершись между лопаток, больно надавил на позвонки и грузно ухнул вниз на деревянную решётку. Влетел банщик с новой шайкой, вениками и свежей улыбкой. Наконец выбрались втроём в моечную. Народу под вечер оказалось мало. Уселись на скамьи, сполоснутые при них служителем кипяточком. Принялись вяло тереться мочалками.

– Собор заново осмыслить. Присутствовать на каждой проповеди. На каждой! Подробные доклады. Не справляются они… С бабой своей справляешься?! С обменом барахла справляешься?! Спекулянт…

От кранов с горячей и холодной водой на них оглянулись двое. Варфоломеев откинул мочалку, стих, помягчел.

– Полей-ка, дружок.

Регент поднял шайку до груди, чтоб сверху, с головою, полить сидящего. В хребте между лопаток хрустнуло: стронул позвонки, собака. Вот бы сейчас шайку об голову его расколотить. Но ведь и те двое у кранов не случайные тут. Вода полилась дружно, смывая ошмётками пену и грязь.

Док тем временем в раздевалке пошарил по вещам поздних клиентов. Предварительно убедился: двое давно и скучливо трутся в моечной, другие два вышли из парильни, с шайками возятся. Нащупал кое-что, кулак зажатый убрал в карман кремового халата, а у шкафчика для служащих содержимое переложил в свой бельевой чемоданчик. Снял на дверях табличку «Спецобслуживание» и понёс душистые полотенца в мойку.

На сегодняшнюю проповедь, будто на профсоюзное собрание, пришлось скликать народ. Поп церкви Живоначальной Троицы передал свалившуюся новость по верным старухам, велев созывать «своих». Лично пригласил заведующего приютом и собрал верующих из работников водокачки. Какое злосчастье горше: кудесы от скотьего бога или лекция знаменитого живоцерковника, навязанная политотделом? И чем такому известному персонажу сдался крошечный приход? Народу набралось немного, но даже поболе, чем на обычную воскресную службу. Поп сошёл со ступеней, тяжело уступая солею. Всё в нём протестовало против доклада чужанина. Но за варяга третьего дня «просил» уполномоченный с печатью гербовой на мандате и внушительных размеров карманом. Поп здраво рассудил: противиться – беспременно потерять храм, пустить – баба надвое сказала, перевербуют ли кого.

Пусть читает лекцию. Поп отошёл в тень.

В назначенный час корифей прилип к щели пономарской двери, из-за надверного образа архангела Гавриила оглядывая пришедших. В средней части храма бок о бок стояла горстка старух и разномастные подростки – то ли скауты, то ли бродяги, за ними служащий конторы в галстуке с виндзорским узлом и в задрипанном пальтишке, дальше несколько пролетариев в робах. Для кого говорить? Кого будоражить мыслью… В дверях на входе встали две женщины: хрычовка в пенсне и каракулевой шапке, чуть правее за ней юное очарование в пуховом платочке, с выбивающимися из-под него светлыми прядями. Пришла-таки! С наскоку распахнул дверцу, быстрым шагом прошёлся по солее, встал на амвоне. Церковка крошечная, туда-сюда с десяток шагов. В тишине лёгкое покашливание из кружка рабочих, скрип дверных петель. Беззвучный видимый парок дыхания двадцати с лишним ртов. Товарищ лектор прошёлся взглядом поверх толпы и остановился на знакомом девичьем лице, будто прильнув к нему. Набрав воздуху особым приёмом дыхательной гимнастики, изученной ещё во времена овладевания ораторским искусством, приступил.

Вита пришла на чтение по просьбе Несмеянова и Бьянки Романовны, сопровождая нескольких старших ребят и не ожидая встретить в лекторе Руденского: ему ли с его именитостью и в захудалый приютский храм? Ребята из старшей группы, едва слухи о «красном лекторе» достигли педсовета, заявили заведующему о вынесенном между активистами решении отрядить делегатов на читку. Воспитателям пришлось принимать непростое решение, но педсовет посчитал разумным присоединиться к резолюции собрания активистов. О ряженых и колядовании, об испуганных ребятишках младшей группы Вита узнала в своё дежурство, то есть лишь на следующий день после случившегося. Лавр ни словом не обмолвился о разгроме в церкви и драке, правда, весь вечер был чуть многословнее обычного. Теперь Вита оглядывала убранство, ничто тут не напоминало о недавнем разорении, разве, может быть, печальные глаза здешнего попа. Перескочив взглядом с попа на директора, на старушек в платочках, почувствовала мельком, как укол, чужой взгляд на себе из кучки, где с шапками в руках сгрудились станционные. Мгновенно-неприятное толкнуло в сердце, встревожив, но тут же взгляд более пристальный и призывный забрал её внимание. Руденский вёл начало голосом колокольчато-бархатистым, вкрадчивым, голосом располагающего к беседе миссионера именно с тобой, потерявшимся насельником, грешным рабом.

– …И я – ваш непокорный слуга – есть великий грешник. Публично каюсь, братья и сестры, да призываю обновиться. В чём же суть обновления? Как баба в родах меняет свою кровь, так Церковь православная нуждается в очищении. Календарь сменили, догоняем Европу. Церковнославянский забудем, как язык мёртвых. Станем же и в храме говорить русским языком, языком матерей и кормилиц, языком газетных передовиц – время несётся и диктует. Есть ли тайное в священстве? Надо ли укрываться от кающегося? Идите в обновленческий храм, загляните в алтарь и наблюдайте, как совершается жертва. Церковь должна стать ближе к грешнику, иначе он никогда не почувствует свою связь с Богочеловеком. А «Живая церковь» дарует тебе такую возможность. И даже женщина, изгоняемая ветхими законами из алтаря, ныне может обрести иную роль, уравняться с мужчиной в праве присутствия. Новая нормальность заместо нормальности прежней. Мы – живоцерковники – пророчим тебе, народ русский, скорую передачу в твою собину всего монастырского имущества. Хватит, пожировали канонники. Нынче монастыри переходят в дома призрения, в госпитали, в сельскохозяйственные коммуны и трудовые братства для граждан республики…

– А свой Заиконоспасский тоже отдашь?

Выкрикнул кто-то из кружка рабочих, там же его поддержали смешком, а старухи зашикали: тихо, тихо. Лектор будто не слыхал.

– Любой пожилой гражданин сможет поселиться в доме призрения.

– Аль в старину при монастырях не живали… Чего же тут нового?

Не унимался бойкий. Сотоварищи поддерживали. Лектор продолжал.

– «Живая церковь» провела свой собор…

– Первый от Рождества Христова? Али от Адамова?

Теперь засмеялись и рабочие, и дети, и поп, и Несмеянов, старухи неодобрительно качали головами.

– …провела собор и выработала резолюцию… Сбить желаете? Чуют силу, оттого и задираются. Нашу силу обновленческую и власть новая почуяла. Обновленцы великие реформаторы.

– Документы покажь, великай.

– Провокаторов на каждой лекции хватает. Но кого, скажите, нынче в кремлёвские храмы допускают? Попов никонианских? Староверов-дырников, капитонов? Вот то-то и оно. А нам отслужить дали в Успенском соборе Кремля благодарственный молебен. Отовсюду слышишь, Церковь одряхлела, назрели реформы. А кто вывернет шкуру старорежимного попа наизнанку? Кто омоет грязь и уврачует струпья? Мы беремся за грязную работу парасхистов-вспарывателей. Мы вытащим Церковь Христову из-под камня, отодвинем глыбу и возвестим новое Воскресение! Правду веры отцовой старая церковь завалила мраморными плитами. Да, купчики-староверы выкупили у попов право на покаяние и отпущение грехов. Но не дороговато ли оно им обошлось? Ныне лежат на мраморных погостах, придавленные плитами. Из плит рогожских построим театры и подземные дворцы!

Кто-то из ребят горячо захлопал в ладоши, но не поддержанный смутился и спрятался за спины других детей. Тут старухи между собой зашептались: новое Воскресение, чего мелет? А лектор вошёл в раж, заговорил взахлёб, оторвавшись от голов и лиц, устремившись взглядом под купол. На амвоне стоял не миссионер, выпрашивающий внимания, а Логофет, богослов, великий проповедник, посланник Божий, несущий золотое слово «Живой церкви», дарящий своё присутствие пастве.

– Нет. Тебе требовалась встряска, голод и мор, чтобы потом мирно спать под землицей. И ты проси, нет, унижайся, умоляй большевиков, остаться ещё хотя бы на три годика, пока, как оглашённый, не отрезвишься, не оглядишься, не обернёшься на мир, на себя, пока не придёшь нагим в лоно церкви, как прародители. Такая встряска нужна и нам, священнослужителям, чтобы уйти от золотоносного и зловредного посредничества. Ныне родится новый тип духовного лица – бесстрастный требоисполнитель. В глубине древности один из раннехристианских богословов…