Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 60)
В Крыму длятся военные действия и никакой возможности пробиться, – разворачивают на подходе. Газеты перебивают друг друга новостями о врангелевцах, слащёвцах, махновцах, оставляющих полуостров. На Дальнем Востоке капелевцы, колчаковцы, семеновцы стоят против красного Уборевича и Блюхера и вот-вот сойдут с земли отечества. Скорее бы кончили; поделили б мир да затихли. Верно говорят, нынче русское небо густо святыми пополнится.
Перед сторожкой Колчин оглянулся на окна бывшего кабинета. Тёмные. Странно, сегодня не заседают. А на днях, в самоё Рождество, такой шабаш в конторе устроили, диву даёшься Христову долготерпению. Инженер поднял воротник, натянул рукава на кулаки и торопко зашагал в сторону Первой Мещанской, надеясь поспеть на трамвай и домчаться хоть на открытой площадке до Виндавского вокзала, где ждёт его холодная холостяцкая койка под солдатским одеялом. Спать, спать. Скорее спать. Гнать время. Ждать, ждать. Мира ждать. Исхода бойни. Своих видеть во сне, драгоценных и единственных. Вот вернутся и спросят: ты с ними? А ведь на советскую службу он пошёл бы совсем по последним мотивам. Но станция, узел, помимо его воли, стали советскими. Надо работать. Праздный человек не держит равновесия. Уйдёт поколение старых инженеров и нет преемственности. Сгинет инженерное дело. Удивительно, как большевистская система умеет развивать подлейшие и низкие позывы. Кому отдавать? Комячейке? Заседателям? Активистам-лодырям? Сторонним? Пролетарские лекторы гаечного ключа в руках не держали.
Всё вышло, как предполагал; поспел на трамвай. На открытой площадке докатил до вокзала. Дошагал до геппнеровских башен. Сил не оставалось на чтение, хорошо, хоть подхарчился в рабочей столовой. Едва разделся, кратко помолясь: «Свят, Свят, Свят еси, Отче, Сыне и Душе», успев пробормотать: какое счастье этот казачок, справный хлопец, Богом посланный и умелый чертёжник. Тут же крепко заснул, не дожидаясь Филиппа, и окунаясь в сон о своих, драгоценных и единственных.
Лишь на следующий день по дороге на водокачку Подопригора рассказал, как за полночь пытался растолкать Колчина, да пожалев, завалился спать сам, отложив до утра рассказ о случившемся вечером в приюте. Самого быстро сморило, весь день продержался на одной каше ячменной, да и та на воде.
Накануне вечером, когда инженер Колчин направился в малярку, Филипп дожидался у конторы Лавра Лантратова. Договорились вместе пойти к заведующему трудовой школой Несмеянову для разговора о шефстве. Вопрос об отстранении Несмеянова и Неренцевой комиссия Наркомата Просвещения отложила и внезапно свернула своё пребывание на территории приюта. Но за нежданной маленькой победой никто не забыл о давней идее «красного управляющего» водонапоркой забрать у сирот два здания: ни приютские не забыли, ни сам Ким Хрящёв.
Когда Лавр и Филипп, пройдя всю территорию станции, зашли на земли сиротского дома, стало не до разговоров. Тут же, на ступеньках паперти Троицкой церкви, обнаружили воющего попа. Старичок, расхристанный, не по морозу одетый, рыдал безутешно, как безутешно плачут малые дети. Бросились к нему: отец, не тужи. Тот за бороду держится, на притвор показывая, и заливается слезами. И через всхлипы поминает Велеса – скотьева бога. Двери притвора распахнуты, колыхаются язычки свечные, елейники на ветру дрожат, на проходе жжёный горох кучками, чуть дальше свечной ящик, заменивший отобранное старинное бюро, опрокинут, перевёрнуты лавки, с паникадила голуби-сизари воркуют. Свежий раскардаш, будто, неуклюжий кто и безрукий, раскурочил внутреннее убранство церквушки, приведя в ужас оторопевшего попика.
Как оказалось, поп дочитывал стихиры, собирался затворять на ночь храм, а на
Крик петуха как древний знак измены.
Коза пугалась «медведя», приседала на задние лапы и сыпала горохом. «Медведь» ревел, переваливался с ноги на ногу, раскачивался из стороны в сторону, как шатун, кружился, стуча посохом о выхваченное из-под лавки ведро. «Мешочник» подскакивал на месте, силясь скинуть с головы орущую птицу и не догадываясь снять шапку. «Починальник» почему-то мычал на козу, но никак не мог затащить её вглубь храма: коза упиралась и рвалась обратно в незатворёный притвор, на волю. «Поводчик» развернулся медвежьим ликом к попу, попятившемуся вместе с аналоем в руках до свечного ящика, и загундосил через звериную башку:
– Отворяй поп! Разряши дом твой развесялить! Архимандрит-едрит пожаловал…
«Мешочник» и «починальник» заржали, лягаясь, подпрыгивая и делая ужимки чёрными лицами. «Медведь» не унимался, хорохорился:
– Хорош Христов праздничек! Встречай гостей святочных, расстрига…
Поп из-за аналоя взвизгнул отончавшим голосом:
– Прочь кудесы! Не колядовать чёрту в храме!
– Ничего коляде не дашь?!
– Колядам запрещено нынче по людям ходить.
– Нашей-то козе много ль надо? Решето овса, да на обед ковбаса… Да жирна сала, что у тебя сусала…
«Мешочник» и «починальник» снова загоготали, заплясали, крутясь и подскакивая под губную гармошку. Поп заорал, окрепнув голосом:
– Где пляска, там и дьявол! Не для того Бог дал ноги, чтоб бесчинствовать… Вон, вон, тартыги! Отвратительнее верблюдов…
«Медведь» будто только отпора и ждал, рассвирепел, аналой из рук попа выдрал, самого старичка, дёрнув за бороду – такое оскорбление – отшвырнул в сторону и перевернул ящик свечной вверх тормашками. На пол медь просыпалась, свечные столбики размерами смешались, подсвечники медные брякнулись, из кадильницы угольки высыпались, ладаном сильно запахло.
– Вот, гляди, рюха, как Христос твой делал! – «поводчик» принялся лавки переворачивать, забавляясь.
«Мешочник» медяки с полу подобрал и устроил пляску, каблуками свечи ломая. «Медведь», в раж войдя, ведро с грохотом зашвырнул в алтарь, пнул козу, дёрнул петуха за верёвку и содрал-таки с «нашеста» вместе с шапкой. «Починальник» тут же шапку обратно напялил, в сторону отпрянул от разбушевавшегося «медведя» и попятился, ближе-ближе к выходу. Коза блеяла, петух орал пока «медведь» его в мешок не сунул, шею придавив. Голуби метались под куполом, вспархивали и снова садились на паникадило. «Починальник» остановиться не мог, кружась вокруг оси своей, выглядая по сторонам: чем ещё б святочных развеселить. У печки ведро с песком схватил да в причастную чашу песку и насыпал. Старичок с пола глядел во все глаза на вакханалию, держась за сердце. «Медведь», накуролесившись, устал, трубно рыкнул:
– Ну живи, поп, до аминя.
Косолапя, отошёл, поднял с полу ковчежец позолоченный и две пустых чаши, обернулся:
– На память. А ты богадельню свою на затвор и в нору, не то подожжём. Эй, коляды, на поседухи пойдем, к девкам.
Едва выждав, как ушли шуты, поп выбрался на паперть звать помощь. Темнота покрыла весь парк приюта и станции. За парком на железке промчался паровоз, прогудев и выстучав тишину. Напротив церквухи горели несколько окон приютских спален, но дойти до них, не вышло, ноги отказали. Попик рухнул на ступени, расплакался, моля за куролесивших отступников: «прости им, Господи, бесчинное, бесовское кружение». Тут и подошли двое: полушубок и бекеша. Голуби затихли на паникадиле, мирно воркуя в тепле.
Со стороны спального корпуса раздался петушиный крик и тут же оборвался на высокой ноте, будто петуха прирезали. Лавр и Филипп, оставили попа и, обгоняя друг друга, побежали к спальням. На встречу им по тропинке неслась коза с дурным глазом, как удирающая от волчьей погони. В освещённом дверном проёме виднелись фигуры нескольких взрослых и детей. Дети кричали, держась за руки и загораживая старушку, вытесняя во внутрь здания. Издалека казалось, будто они играют в «бояре, а мы к вам пришли».
Мужик в вывороченной шубе и со звериной головою лапал старуху и трубил через башку: «Ах, цялушечка, матулюшка… С кем быка ела?». Женщина остолбенело пятилась, недоумённо сверкая пенсне. Дети плакали, но не отходили от воспитательницы. Из света подъезда на темень выскочил мужчина в костюме и бросился к «медведю», но святочный в бабьем платке, пьяненько захихикав, подставил ему ножку и «костюм» часто зашаркав на ходу, носом полетел со ступеней крылечка в сугроб. Упасть ему не дал подбежавший Филипп. Лавр схлестнулся с ряженым в звериной башке, коренастым, приземистым. Они схватили друг друга за грудки, раскачивались перед крыльцом, шумно пыхтели. Медвежья морда утыкалась Лавру в шею, близко пахнуло чем-то навроде нафталина и спиртом. Вдвоём они свалились на снег. Подопригора схватил мужика в платке за шиворот и, дав пенделя, спихнул с крылечка. Воспитательница пришла в себя, подхватила плачущих детей, потащила на лестницу, захлопнув дверь. На снегу барахтались двое, в стороне выкарабкивался из сугроба тот, что в платке. Филипп набрал снегу в горсть и умывал пьяненького: «Отмою рожу твою, хоть в глаза погляжу бесстыжие». Скользя и хромая, «умытый» побрёл по тропинке к церкви. На свист его из храма вылетела, один за другим, вся голубиная стая. Мужчина в костюме, протянул руку Подопригоре: «Несмеянов. А не требуется ли помощь Вашему другу?». Филипп руку пожал, рассмеялся: «Не могу лишить его удовольствия. Он давно держался. А мы к Вам шли помощь предложить». «Уже такую услугу мне оказали, благодарен, благодарен, чем могу…». «Вы к ребятишкам идите, простудитесь, а тут мы сами». Ещё некоторое время Филипп с крылечка наблюдал, как двое, провалившись телами в сугроб, будто в берлогу, уминали снег телами, слитыми в схватке. Потом опрокинутый на лопатки запросил пощады. Верхний поднялся, выгреб снег из-за ворота и стоя над лежачим, трудно дыша, спросил: