Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 59)
– Дома всё хорошо. Липа учится, смышлёная. Она сдружилась с Бьянкой Романовной. На глазах меняются манеры и речь. Боремся с холодом, как все. Лавр сумел выбить три с лишним сажени дров от своего бюро. У нас сейчас гораздо теплее, можно снимать телогрейки даже на ночь.
– Как соседи?
– Заседают. У них смычки.
– А брат Лавра всё с ними?
– С ними.
– А девушка та…Мирра…
– Тоня.
– Встречаетесь?
– Да, сталкиваемся.
– Ты потому так скисла?
– Нет, просто в приюте неприятности.
– Рассказывай.
– И ладно бы меня одной коснулось, а то ведь
– Который к Святкам пророчил тебе побег из приюта?
Принесли холодную телятину, горчицу и перец. Официант торопился к столику, где мужская компания заказывала херес и тминную.
– Да, он самый. Заведующий наш – прямодушнейший человек. Так вот. Я затеяла совершенно невинное дело. Объявила детям конкурс рисунка. Ребята так вдохновились. Столько прекрасных работ вышло. Мы устроили выставку. А Борис Борисыч собирался отобрать лучшие. Призы готовили, вручение торжественное. А тут чёрный человек…
– Ты про кого?
– Хрящёв, с насосной станции.
– История, когда на вас с Диной нападал? Она рассказала.
– Да. Тогда ли он рисунки приметил или кто из воспитателей наушничал, почём знать. В приюте теперь комиссия из Наркомата Просвещения. Несмеянова грозятся рассчитать, а меня отстранить от службы на месяц.
– Да что послужило?
– Им темы не приглянулись: «Божий мир» и «Европейская война». Прочли в них контрреволюционные мотивы. А дети изобразили понимание Света и своё пережитое. Вероятно, не так выразили отношение к красной власти. Теперь ходят с поникшими головами, будто виноватые. Мало им горя.
– Иногда мне так и хочется вскричать «Боже, Боже!». Слышит ли Бог меня, маловерку. Но я всё одно скажу Ему: отчего страдают дети?
– Мушечка, не можем мы свои глупости и чужие подлости на Бога спихивать. Я могла бы получше подумать. Не давать такие темы.
– Ну, да проще просить ребят рисовать Русскую Революцию. Нынче всюду одно красное.
– Прежде я протестовала против общественного развития детей. Мне казалась идеалом детства именно родная семья, верное домашнее счастье. Величайшей трагедией детской души, да и материнской тоже, виделось коллективное воспитание. Сейчас мои сироты поколебали уверенность.
– И как дальше?
– Теперь надеюсь на разум Комиссии. Надеюсь на помощь Дины, её Муханова, у него, говорят, «крепкие связи». Надеюсь на Божью милость.
– О, от Дины вряд ли стоит ждать. Не всё благополучно с нашей подругой.
– Ну вот…а я о себе. Так что же?
– Виточка, ужас, ужасный ужас! Кажется, Дина стала социалисткой. Она живёт с большевиком, с заправилой по торговому ведомству.
– Большевик, но не комиссар же.
– Большая ли разница…
– Но ведь её Муханов помог тебе с уплотнившими?
– Помог. Невенчанных можно забыть, как дурное сновидение. Бабушку не пугает даже новый жилец – краском, какого по вакансу вселили. Он из перебежчиков, носит пенсне, бреет бакенбарды на новый манер и напоминает ей великого князя Константина Константиновича. Бабушка так и зовёт его за глаза «князем» и Бога благодарит за освобождение от бакенщиков. А новый жилец не всегда и ночевать возвращается на квартиру, всё больше в Хамовниках при казарме.
– Ах, Хамовники… Папа мой в тамошних казармах квартировался.
– Теперь там красные казармы для отрядов рабоче-крестьянской армии. Но нам очень удобно, из-за нахождения на постое командного состава не положено никого больше подселять. Подборщики перестали к нам вламываться. И главное, одного из них, пустоглазого, раз всего и видела с тех пор. Разминулись на лестнице: я вниз, он наверх. Лифты встали навечно. И не могу себя понять, как встречаю его, патологически пугаюсь до чего-то животного.
– Фантазёрка моя. Господи, ну, хоть у вас с бакенщиками устроилось. А наша квартира кем заселена?
– Представь себе, как съехали артиллеристы от вас, так и пустует.
– Странно. Но я не жалею. Всё к лучшему.
– Я бы так не смогла. Потерять свою площадь и не жалеть. Хотя у
тебя всё благополучно сложилось, а могло бы и не сложиться.
– Не в том дело. Мёртвый дом не вернуть, а живой у меня не забрать. Да и, смотри, сейчас нам открылось, как мало, в сущности, нужно для жизни. Прежде мы обманывались. Накапливали. Одних туфель имела больше дюжины пар. А у меня ведь две ноги всего. Так как же у Дины?
– Ага, у Дины. Присосался к ней торгаш. Синяя борода. Какой-нибудь жирный, рыхлый старик.
– Ну что за фантазия, Мушка? Не расстраивай меня.
– У тебя теперь экономия неприятных чувств? Ну как может выглядеть чиновник по хлебному ведомству? Синяя борода вынимает её красоту. Грустно видеть, как такая грация барахтается и вязнет. Мне стало страшно за Дину. Всегда остросамолюбивая, нынче просто страдающая. Я не свидетель их житья-бытья, но глаза её такие сумасшедшие, не кокаин ли?
– Ну с чего ты взяла? Может быть, она тоже влюбилась? Вон какие у тебя зарницы вспыхивают в глазках. Просто северное сияние.
– Э…нет. Дина холодно о Муханове говорит, ёжится даже. Хотя в остальном она устроена гораздо лучше нашего. Вопроса о топливе не имеет. Сытая. У неё новые хлопоты. Вся поглощена устройством жилища. Бегает по ломбардам, скупкам. Обарахляется.
– Значит, мы с тобой несём в скупку, а Диночка оттуда выносит?
– Диночка вдруг полюбила поэтические читки. Вон того поэта Сашку слушать ходит. Видишь, на льва взобрался? Находит его забавным. И в театре у меня была, на премьере. Я ведь Аннушку сыграла! А ты так и не явилась.
– Поздравляю. Правда рада. Но с таким настроением, куда в театр.
– Так вот, если живёт она с большевиком, то ведь кровосмешение у неё пойдёт. Проникнет зараза под кожу, в самую сердцевину нашей Диночки проникнет, как она проникла ко множеству прежде близких людей. Ты заметила, как люди переродились? У большевиков блестяще получается вербовать и запугивать.
–
– Но, помимо того, на чём-то ведь они всё-таки держатся. Мне показалось, Дина стала их оправдывать. А ведь нет им оправдания, Виточка?
– Тише, милая.
Помолчали, пока разносчик поставил чай и блюдо с пряниками.
– Нет им оправдания, Мушка! Не оправдает их ни Природа, ни Человек. Ни Прошлое, ни Будущее их не оправдает. Есть ещё страшное настоящее. Между гибнущим и губителем столько душ готовых обелить, выгородить, залечь. Естественные объяснители. В Рай не верят, в Ад не хотят. Ни холодные, ни горячие. Тёплые. Те всё объяснят. Ими и несётся страна в пропасть. Ими и гибнем.
– Естественные объяснители?
– Да, услышала где-то. Точное выражение.
Когда уходили, оставив плату с начаем на запятнанной соусами скатерти, увидали на проходе возле дверей спящего, головой в стол, поэта. Рядом полупустая бутылка «Вино столовое»; шарф жёлтый канатом джутовым вокруг шеи и до пола свисает. Шапка в ногах. Вита подняла шапку, отряхнула, подсунула под голову. Поэт упрямо боднулся, не открыв глаз.
Когда разбежались в разные стороны, тогда сообразили, обе упустили важное: Мушка не расспросила о Лавре, Вита – о комике. На углах здания напротив «Красного петуха» в лупцующем ветру трепетали красные полотнища. В витринах, выставленные на подобие картин, голосили и ужасали прохожих фотографии со вскрытия святых мощей в Посадской Лавре, долженствующие разрушить мифы о святых поборниках. Со стороны Петровки порывами доносилась маршевая музыка. Народ нахохлившийся, скукоженный торопился по делам.
Дела наплывали.
Казалось, вот ещё чуть-чуть и будет лучше, легче, будет, наконец, хорошо. Не знали,
2
Кудесы
На святочной неделе в вечер щипкого мороза, безвьюжный и матовый, из окон малярки в литейно-механическом цеху инженер Колчин приметил, как встретились на пятачке у конторы двое молодых рабочих, похлопали друг друга по плечам и обнялись. Сердце обмякло, глядя на них, и с чего бы? В малярку Колчин заглянул проверить, как идут работы по покраске станины. Здесь пахло щекочуще-резко, несло кислым и одновременно сырым известковым духом. По лавкам и стеллажам грудились бидоны, жбаны, бочонки с краской, олифой, клеями. Щипало глаза. Свежеокрашенная станина взгромоздилась на подпорки посреди малярки и поблёскивала глянцем подсыхающего краплака. Рядом на полу валялись перепачканные кисти. Инженер плеснул в корытце керосина и бросил туда кисти. Пробурчал: «страна классических головотяпов» и упёрся лбом в ледяное стекло. Следил, как те двое, в синем полушубке и чёрной бекеше, направились мимо казарм за станционную ограду, с выглядывающими из-за неё куполами приютского храма. В носу защекотало, в горле запершило. Едкой крепости воздух надсадил лёгкие кашлем. Так и сказал на выходе сторожу, оправдывая слёзы: «Ядрёная, зараза». На самом деле, вдруг вспомнился сынок, старшой, такой же, должно быть, молодцеватый и видный теперь, как те двое.