Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 104)
– Не боись. Ужамкается всё, – Липа обнадёжила и снова рассмешила общество. И как так выходит? Своё говорят – не смешно им, а она скажет – тут же гогочут.
– Утешительница!
– Защитница!
– Требуется хозяйку расхвалить. Кролик-то расчудесный вышел.
– Благодарствую. Скоро и готовить разучимся: всё кулеш да снетки сушёные. Праздников нынче поубавилось. А новые мы не справляем. Так что же, переменим блюда перед чаем?
До чаю все разбрелись от стола.
Хлопотали, и каждый, кто с кем, душевно беседовали. Печь разошлась, наддала жару. Заговорили громче, смеялись чаще. Прасковья Пална в чулан за вареньем направилась. А из-за тонкой перегородки Костиной комнаты слышны голоса: девичий и юноши.
– Так что же… Да?
– Да!
– Согласна?
– Согласна.
– Скажем?
– Теперь?
– Теперь.
Старушка, стараясь не спугнуть разговора, тихо, пятясь, вышла из чулана и дверь скрипучую не стала прикрывать. Она сама давно в стороне от подвижной бурлящей жизни, но так отрадно наблюдать за юным счастьем рядом. И тут важно не спугнуть брюзжанием или выпячиванием возраста вызревающей жизнерадостности, кипучей молодости под боком. Водрузила на нос пенсне: «Ага, крыжовенное, сентябрь 1917-го. Почитай, с той проклятой осени и не варили варенья».
За самоваром не скучали. Не часто теперь весело, вкусно и сладко бывает.
– Нет, Пална, такого кулича не пробовал я давно, – Колчин нахваливал хозяйку. – Не кулич, а манна небесная. А вы заметили, разве прежде мы столько чаёвничали? Нынче кипятку то и дело вливаем: и согреться, и наестся.
– Да разве так мы встречали Паску-то? Иии… в былые годы видали бы вы, размах какой случался! Разливенная Паска шла, аж до жён-мироносиц гуляли, – убеждала хозяйка гостей, тронутая вниманием.
За чаем сияющий Костик объявил застолью:
– Минуту внимания, дамы и господа, братья и сёстры, достопочтенное общество. У меня двойной ппраздник нынче. Сегодня самая прекрасная девушка дала согласие стать моей женой.
И изумлялись.
И поздравляли.
И обнимались.
– Благослови, отече, – Костик склонил голову перед отцом.
Леонтий Петрович смешался. Одеревенел. Побледнел, затем побагровел. Пауза затягивалась и неловкость уже испытали все сидящие за столом. Наконец, Евсиков-старший оправился, вложил руку невестки в руку сына, перекрестил пару, как бы нехотя процедив: «Господи в милости твоей чада сии».
И Костику надела Мушка кольцо оловянное – в знак силы, а он ей – золотой перстенёк, в знак нежности.
– Мы обручены? – Костик невозможно счастливыми глазами обвёл всё застолье. – Мы ттеперь жених и невеста?
– Невеста…– выдохнула эхом Липа.
– Поздравляю, Евс!
– Поздравляю, милая!
– Поздравляю наречённых!
Мушка умными глазами глядела на жениха, молча и смущённо улыбаясь.
– А я против, – шумел захмелевший Колчин. – Как без сватовства-то? Замок-то я не прихватил… А у тебя Петрович замок-то найдётся? На крепкий брак.
– Сваты нынче отменённы декретом.
– Другую девку хотел сватать. А тут и без нас справились, сватов не дожидаясь. Уходит старина, уходит.
– Благословили ли тебя родители, дочка? – Прасковья Пална слезу утирала, дожила ещё до одного счастья.
– Отец и бабушка одобрят. Им симпатичен Константин.
– Леонтий, оставь вино дамам. Нет ли чего покрепче по такому случаю?
– Спирт есть. Медицинский.
Колчин поморщился, будто принял стопку спирта без закуски.
– Теперь бы весёлую затянуть, величальную.
– Величальную рано ещё.
– Милая моя, Мушенька, как мне радостно за тебя! Как не хватает в такой момент Дины!
– Виточка, не стыдно ли любить теперь?
– Когда же ещё любить, Мушка?
– По часам не любят.
– Любовь время не спрашивает.
– А всё же теперь душа песни требует!
– Пусть Лавр споёт про воеводу.
– Липа, так то же не песня. И потом, чего я один петь стану?
– Спойте, Лавр, вот и Костик Вам подпоёт.
– Про воеводу-то не пасхальная.
– Зато красивая. Спой, Лаврик.
– Когда невеста просит, как отказать. Споём, Котька?
Филипп устроил три стула в линию. Синее платье, голубое, вышитая белая блуза с рубиновой юбкой в первом ряду. Напротив них Константин подсел к Лавру, обнял за плечо и оба внезапно густыми низкими голосами затянули: «
Пели слаженно, в унисон, с сокровением.
Вита, спрашивала себя, почему так затрагивает женщину мужское пение? Почему так беспрепятственно проникает в тело, как в сосуд, и бьётся внутри истомой, сосёт томлением, пока не возликует, не вознесётся мужской голос с живота на хоры?
Три пары девичьих глаз устремились на поющих: Мушка с нежностью и гордостью за Константина, Липа с восторгом и приглашением остальных восхититься – знай наших, Вита с трепетом и боязнью прямо посмотреть в лицо Лавру; вот вдруг глазами выдаст, как духовное её спадает под пересилившим телесным.
– Что вы псалмы великопостные затянули? Слушайте, какие песни у нас спивают, – едва парни приостановились дух перевести, перебил их Филипп. Тут всё внимание на него пошло. И Липа затрепетала: а не осрамится?