Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 103)
– А я бы вот не спешил, Коська. Разве большевикам опасаться нечего? Третьего дня рассказали про серьёзную ситуацию в Высшем техническом училище. Слыхали?
– Это в бывшем ремесленном? – Колчин заинтересовался новостью Лантратова.
– Верно. Так вот, там похоже на забастовку профессуры.
– В Москве задавили все фабричные забастовки. А тут профессора бастуют?! Не поднимется ли студенчество?
– Эпидемия большевизма не обойдёт никого. Тут конфликт части студентов-коммунистов, профессорского состава и Главпрофобра. Говорят, жалобы в ЦК направлены. Разбираться будут на верхнем уровне. И, видимо, скоро услышим о новых делах в борьбе с инакомыслием.
– Там в профессорах кадетов полно. Большевики не потерпят от них забастовок. Как бы до арестов не дошло, попадут в неблагонадёжные.
– Живём надеждой от новости до новости: с полгода назад в Тамбовской губернии повстание, нынешним мартом Кронштадский мятеж. Теперь профессура московская голос подала.
– Да отыми у них профессорский паёк, тут же бузить перестанут.
– А ещё раньше, ппомните? Ох, хотел бы я оказаться октябрём девятнадцатого в Гатчине. Рассказывали, ппервый снег, белые мостовые, благовест с колоколен и белая гвардия в город вступает. Неописуемо!
– Ностальгия – страшное оружие. Но, Константин, ты – колпак, ты всегда излишне аффектирован.
– Вы угощайтесь шибче, – Прасковья Пална зорко следила за столом и гостями, не вникая в разговоры.
– Права хозяйка, слабо угощаемся. А угощение отменное, – Колчин подвинул тарелку под порцию тушеного кролика. – Напрасно ждёте реванша. Кронштадту не помогло ничто. Ни ностальгия, ни поддержка населения. Задавили. И не находите, все мы сейчас похожи на сторожей? Сидим и ждём.
– Почему русское застолье непременно сводится к политике? – Мушка улыбалась, оглядывая сидящих за столом. Ей показалось, что инженер напрасно нападал на Костика. – Я не против традиций. Но хотела бы вам, раз все здесь собрались, сказать одну новость. Пусть не такую грандиозную, как у Лавра. Но всё же новость. Я ушла из артисток. Окончательно и бесповоротно.
– Ох!
– Что значит твоё ох, Виточка. Всё шло к тому.
– Просто я знаю, Мушка, что для тебя есть театр.
– Что есть, тем и останется.
– И куда же Вы теперь, барышня? – инженер хитро улыбался, едва не подмигивая взволнованной девушке.
– Пока там же. Устроилась писать декорации. И вы знаете, как стали ко мне добры все артистки, и кордебалет, и даже прима. Наша премьерша Глама всегда меня недолюбливала, а тут «дорогая Милица, дорогая Милица»…Что же ты молчишь, Константин?
– Мне бы оччень не хотелось стать ппричиной твоего отчисления.
– Причину я называла: невозможно врать и играть счастливых революцией пролетариев.
– А коли писать лозунги, да плакаты придётся? – Николай Николаич будто проверял решимость девушки.
– А я устроилась в секцию, отвечающую за художественность оформления. Правда, в театре чрезвычайно холодно и краски стынут. Но, как и все, обходимся. Расчёт получила жидким маслом и керосином. В счёт будущего жалованья обещают выдать масла коровьего и сухого какао, представляете, роскошь? На нас живописная часть: чащи лесные, болота, лешие и кикиморы.
– И водяные? – уточнил Гора, похохатывая. – Про водяных вот Липочка знает, она их в Тюфелевой роще видала.
– Ты чего, Филипп? – Лавр всерьёз нахмурился.
– Черепковать его, – свёл к шутке Костик.
– Лает – себе мотает, – отозвалась Липа. – Не то мудрено, что переговорено, а то мудрено, что не договорено.
– Права, права. Не умешь, не умешь, хлопец, с честными девушками обращаться. Ну, ничего, дело наживное, пооботрёт город. Давайте, сёстры и братья, поднимем чаши за Отечество. Деревья прежней нашей Родины срублены под корень. Человеку совестливому нынче и на солнце взглянуть зазорно. Но формула прежней жизни не вконец разрушена. Стоим на земле родной – раз. Небо над нами родное – два. Храм наш возносит молитвы – три. Иерей у прихода крепкий, праведный. Перед очами такого и самому грешить стыдно. И если над храмом нашим зайдут тучи, я уверен, беспокоиться не о чем. Иерей…
– Верно, – перебил Леонтий Петрович. – О.Антоний, светлая душа, постоит за приход. И нынешняя праздничная служба подтверждение тому – особое ликование. Видали вы, какое скопище народу собралось? В пятнадцатом году столько не притекало. Из закрытых храмов перешли, из села наехали. Знают нашего настоятеля за честного монаха. Давай твою чашу, Никола. Давай, Филипп. Лавр. Константин.
– Давайте, будем!
– За Отечество и Веру!
Звон хрусталя праздничного задрожал над столом. Редкий нынче звук, забытый. Прасковья Пална суетится, всего ли хватает, не надо ли чего подложить. Хотя из запасов на кухне оставались только Липины куличи, да паска томлёная. Разве вчерашний перловый суп с клёцками подать? Хозяйке казалось, не хватит еды застолью.
– А ты, Лаврушка, что же? Всё в музейных? – отклоняясь на спинку стула, Николай Николаич сбоку разглядывал Лантратова.
– В музейных.
– Никола, ты будто с подоплёкой Лавра спрашиваешь? Неужто не уважаемым делом он занят? Ведь сам знаешь, какую пользу храму принёс: икону-то на Крещенье, помнишь? Древний образ, почитаемый. Ведь бросовый экспонат разбирает. Спасает от расхищения раритет.
– Так-то оно так, Леонтий… Петрович. Только вот Филипп у меня при настоящем инженерном деле, Константин – хоть и выращивает нынче морковку на коллективном огороде, учёным станет, помяните моё слово. А тут в свалке копаться и в подвале сидеть над гроссбухами.
– Николай Николаич, совсем Вы музейной работы не знаете. У нас в бюро я один эксперт по древнерусскому искусству, так вышло. Остальные по путёвкам присланные комсомольцы. Один кузнец, другой верстальщик, третий паспортист. И пару барышень с институтским образованием и курсами. Состою в Отделе фарфора, фаянса.
– Может, и не знаю музеев, Лаврушка. Но хочу сказать, дядья твои по Москве известные химики. Отец – знатный иконостасчик. В твои руки вложена профессия важная. Так не разбрасывайся. Учись реставрации глубже. А не с посудой возись. Нынче крепко живут только знающие какое-никакое ручное мастерство.
– Ох, как мы учить других любим! Границы личного не сумняся задеваем. А как же право на суверенное оформление бытия?
– Ты, Леонтий, философ. А ведь хотел сказать не
– Да, не дурное, но бестактное. Пойми, куда я клоню. В каждом, в каждом из нас есть толика Божьей воли. Человек и так сам по себе зачастую ей сопротивляется. К тому же советчик вторгается. Тащит подопечного к правильному. А правильное всегда ли чётко видится? И то, что определённо и ощутимо оно ли есть правильное?
– Ущучил? Я ведь – человек прямой, технический. И во мне технарь с верующим спорит. Инженер в чудо не верит. А верующий не верит бездушным машинам. Сколько раз я восторгался работой механизмов! Сколько раз ждал от них чуда и железки на моих глазах грандиозное действо творили. Сколько раз я обращался за чудом к Господу. Видел ли я чудо осязаемое и безоговорочное? Что притихли? Какого ответа ждёте от меня?
– Нет, Никола. Грандиозность она не в свершениях, не в лозунгах, не в поршне, не в турбине – она в человеке, внутри у бабы на сносях. Эмбрион уже грандиозен. И чудо эмбриона задумано Им, Творцом небу и земли, видимым всем и невидимым.
– Тут и спорить нечего. Когда-то все мы придём к Нему. Я вот приду, и Он мне скажет, а, инженер, что же ты не видел чудес на земле? А как из-подо льда тебя вынул, когда, мальчишкой, почти утоп ты в Оке и Троицу поминал? А как в метели вывел тебя на сынка, в сугробе замерзающего? А как жену твою и детей на чужбине спас, когда ты ночами молил о них? Верьте, христиане, верьте. Чудо рядом всяким днём. Я вам, как инженер, человек, видящий будущее за машинами, говорю. И каждый из вас, каждый, может вспомнить такое Господне чудо расчудесное в своей бесчудесной жизни.
– Твои машины вытесняют из жизни Бога.
– А твоя медицина – нет?
– Медицина веры в Бога добавляет. Чего бы я мог без молитвы и воли Провидения? С молитвой всех бы Лазарей воскресил.
– Знаете, а детишки мои больше в машину верят, чем в Христа, – улыбчиво вступила в разговор Вита.
– Приютские-то?
– Да, мои, приютские. Кто с войны без родителей, кто с октября семнадцатого – который год в сиротах. И не видали они Пасхи настоящей за свою шестилетнюю жизнь: три года «на казёнке» Мы с Бьянкой Романовной подарков наготовили, хоть чем-то скрасить. И что за подарки-то… Кому орех грецкий в фольге, кому конфету, кому яблочко. Что на наше жалованье купишь? Спаси Христос, вот Лавр выручил, месячную получку отдал. А Липа, хоть и дешёвой муки раздобыла, да куличи её на славу вышли. Так детки куличи лопают, да говорят: «Пером науки опровергай церковные штуки». Им так плакаты толкуют.
– Милая Вита, человечное дело, хорошее. Но Господь умысел Свой земной знает. Не искоренится вера и при безбожниках. Сколько докторов перед операцией Богу молятся, видали бы Вы. Без Духа Свята, без вдохновения, как человеку внутрь лезть? В Господне устройство.
– До слёз обидно глядеть в детские глаза, когда некоторые из них впервые видят пасхальное яичко. Наш заведующий на риск пошёл. Двухнедельный запас яиц отдал на празднование. В Наркомпросе ежели узнают…