Галина Калинкина – Лист лавровый в пищу не употребляется… (страница 105)
Филипп встал возле кресла, взялся за высокую спинку, театрально откашлялся. От Колчина пошёл насмешливый смешок. А парень чуб откинул, уставился в потолок, как в небе бездонное, и затянул.
Господу Богу помолимся,
Древнюю быль возвестим!
Так в Соловках нам рассказывал
Инок святой Питирим.
Жило двенадцать разбойников,
Жил Кудеяр-атаман.
Много разбойники пролили
Крови честных христиан.
Много богатства награбили,
Жили в дремучем лесу.
Вождь Кудеяр из-под Киева
Выкрал девицу красу.
На словах про девицу-красу все, не сговариваясь, взглянули на Липу. Та зарделась и не отрывала взгляда от лица поющего. Не скрыть, изумлена, не знала за Горой такого сильного голоса.
Господу Богу помолимся,
Будем ему мы служить.
За Кудеяра-разбойника
Будем мы Бога молить…
– Э, всё не то вы поёте, – встрял захмелевший Колчин. – Величальные надо петь. К свадьбе дело. Обручённые у нас. Ой, невестушка, дай я тебя поцелую.
От спирта Колчин разомлел, принялся руками размахивать, но вид его излучал такое добро и всеобщую любовь, что излишняя говорливость никого не обижала. Ребята, переглядываясь и подмигивая, никогда прежде не видавши Николая Николаича в подпитии, помогли ему перебраться в постель.
Часы били второй час следующего дня. Всюду погасили свечи. Задвинули печные вьюшки. Прасковья Пална перед иконой Вседержителя у себя в комнатушке шептала: «Слуху моему даси радость, зрению – зрение, памяти – память. Богу всякая материя бестелесна. Слава Исусу Христу, сподобилися Пасху видеть. Прости нас всех. Не остави раба тваво Константина и его наречённую».
День Светлого Праздника истёк.
Незамысловатое угощение казалось необычайно вкусным. А прежде непопулярное, дешёвенькое белое вино – необычайно веселящим. Съедено и выпито много, но всего хватило. Много слов сказано. О многом не заговаривали. Но так свободно, так просто было друг с другом, так мучительно знакомо прежней, невыносимо счастливой радостью. И нет сил разъезжаться ночью ощетинившимся городом, идти и озираться, боясь гопоты или патруля. Евсиковы всех уговорили заночевать у них. Профессор, конечно, не приветствовал подобную «цыганщину», но тётка усовестила.
Электрический свет после часу ночи прекратили, вольтаж сошёл «на нет». При свечах Прасковья Пална постелила у себя Липе. Мушку и Виту заселили в комнату Константина. Сам Костик улёгся вольтом с Филиппом в проходной комнате без окон. Колчин разместился на оттоманке в спальне профессора. А Лавру отдали диван в зале. Ему подставили стул в ногах, а в головах положили диванную подушку. В темноте громко тикали часы. На столе мажордомом высился остывший самовар, начальственно поглядывая на грязные чашки, крошки на скатерти и расплывшееся винное пятно. Тётка ради праздника поддалась на уговоры, нарушив своё правило: не оставлять немытой посуды в ночь. Затихала печь, отходя от жара. Но не затихали беседы. В каждой комнате, что горячие угли, разгорались и угасали сокровенные ночные разговоры.
Липа устроила своё спальное место и отпросилась у Прасковьи Палны пожелать спокойной ночи девушкам. Мушка и Вита разобрали постели, распустили волосы. Обе сидели, поджав колени на кровати в ночных сорочках, выданных тёткой, и казались в неоновом лунном свете ундинами. Мушка сонно склонила голову на плечо Виты. Напротив них Липа, ещё при полном параде: в блузке с крестецкой строчкой и рубиновой праздничной юбке, ещё с не расплетённым венком кос, в ботиках с пуговками, похожая на гоголевскую Параску, собравшуюся на посиделки.
– Ну что ты нос повесила?
– И вовсе не повесила.
– Мне ещё за столом Лавр шепнул.
– Всем подарки есть, а мене нету.
– Так и тебе дарили.
– Она не того подарка ждёт.
– Ай ладно вам, того, не того. Радая я шибко. Вот за неё, за Мушку.
– Ой, девочки, я даже не ожидала, что всё так стремительно, так складно выйдет. И с театром вышло не страшно. Я своей отставкой многих облегчила. И всё молилась Царице Небесной «Радуйся многоскорбная Матерь Божья, печаль нашу в радость превращающая, умягчающая злые сердца». Так и вышло: и премьерша сердце смягчила, и директор – душка, хоть и сердился, а позволил остаться в декораторах.
– Любишь?
– Кого? Директора?
– Ну что ты… Константина, спрашиваю любишь?
– Люблю. Я просто мушесонная.
– Он тебя тоже любит, як щеночек.
С кровати послышалось хихиханье. Девушки уткнулись друг другу в шеи и пытались скрыть смех.
– И почто надо мною всю дорогу насмехаются?
– Не сердись, Липочка. Настроение смешливое.
– Мушка, а вот ты скажи мне, что ты с секстаном делать будешь?
– Оставлю в наследство детям, как подарок их отца на обручение с их матерью.
– Твой Костик, конечно, великий романтик.
– Впервые встретила человека, по лицу которого можно прочесть все его чувства.
– Мушка, а ведь венчаться-то вы не можете.
– Отчего же, Виточка? Ты тоже думаешь, как Леонтий Петрович? Я ведь заметила его сомнения.
– В разной вере вы. Думаю, для Леонтия Петровича это станет препятствием в благословении.
– Так он же благословил.
– Нет, что ты. Он обручение ваше одобрил. А благословение совсем иначе проходит. С иконами, напутствиями, молитвами. Когда родительское благословение не получат, так и свадьба расстраивается.
– И что же?
– Решишься ли?
– Решусь. Мы с Костиком всё оговорили. Отцу тоже сказала, он атеист. Ни против, ни за. И вообще подобное недоверие до ужаса обидно. Ты знаешь, я там за столом впервые себя почувствовала чужой старообрядцам, даже какой-то неполноценной, что ли. Будто они, бородачи наши, выше меня на порядок, словно иной касты, иной крови.
– А виду не подала.
– Обучена обращаться с эмоциями.
– Никакой иной касты. Всё ты выдумываешь. Актёрская фантазия и ничего больше.
– А мы к о.Антонию пойдём. Договорено уже.
– Справишься?
– Вдвоём справимся.
– За колоннами тебе долго стоять.
– Знаю.
– Даст Бог, выйдешь из-за колонн-то апостольских, – Липа сказала и ждала, осмеют ли вдругорядь, но никто с кровати не насмешничал.
– Знаете, как меня поразила сегодня одна вещь? Вот та бабочка первая. Чаще всего в городе видишь гробы, гробы, гробы, заляпанные клеем стены, селёдочные хвосты из авосек. И вдруг контраст уличного безобразия и совершенства природной красы. Есть что-то вдохновляюще завораживающее даже в мелком создании. Первые лучи Пасхального солнца и первая бабочка – как намёк издалека на возможность счастья. Мушка, ты, кажется, спишь?
– Кажется, сплю, Виточка.
– Ну, прощевайте на ночь. На ночь нужно завсегда прощаться. Счастливая ты, Мушка…