Галина Гонкур – Лягушата (страница 5)

У мамы от ее рассказа затрясся подбородок. Она отложила в сторону нож и недорезанную кочерыжку и, как всегда в сложных ситуациях, посмотрела на мать. Софья Дмитриевна тоже остановила работу, резким движением кинула нож в сторону, отгребла вбок нарезанную капустную «лапшу», уложила на освободившееся пространство грубые, крупные как у мужчины, ладони.

– Ну, и чего ты от нас хочешь?

Тон и грозный взгляд обещали многое и недоброе. Свете бы тут спохватиться и остановиться: она знала крутой бабушкин нрав и первые признаки того, что сейчас ей достанется на орехи, верно считывала. Но ее несло – не остановить, очень уж долго она терпела и молчала. Горе горькое иногда выплакивать надо, а то может изнутри разорвать.

– Ба, ну нет моих сил больше! У меня живот на нос уже лезет, а свекровь мне два ведра с помоями в руки и гонит во двор. А у меня матка в тонусе, я могу не доносить ребеночка.

– Ты глянь на нее, – еще более громко и раздраженно возопила бабушка, обращаясь к матери. Подбородок у той задрожал еще сильнее, мать обхватила себя за плечи и смотрела, не отрываясь, на присутствующих глазами кролика перед закланием.

– Избаловали мы тебя, Светочка, вот что я тебе скажу! И мать твоя – во-первЫх строках! – завела гневную речь Софья Дмитриевна. – А я ей говорила: не делай за дочь ничего, пусть сама учится хозяйничать. Попадет в мужнину семью – наплачется. Вот, всё по моему и вышло! Вот тебе и достается теперь за материны ошибки. Никудышняя ты, видать, хозяйка, пусть хоть в мужниной семье теперь тебя воспитают, раз мы не смогли!

Мать уже плакала во всю мочь, не расцепляя рук, склонив голову вниз и вздрагивая плечами. Как всегда молча, тихонько, не возражая. И, как всегда, не оспаривая вердикт и выводы главы семьи. Свете всегда очень хотелось спросить мать в таких ситуациях: кого ей больше жалко, ее, Свету, или себя. Но вопрос этот, произнесенный даже внутри, казался Свете обидным и дерзким, и произнести его вслух она никогда не решалась.

Бабушка потом еще долго шумела на тему «поделом тебе, балованной» и «нам за тебя, белоручку, стыдно!», закончив выволочку фразой «чтобы я этого больше не слышала!». Света так расстроилась, что, в конце концов, составила матери компанию и тоже сидела молча, пригорюнившись и вся в слезах. Время пробежало быстро, ей пора было уходить. Да и смысл задерживаться: понятно же, что помощи она тут не получит. Хуже бы себе не сделать. И на что она только рассчитывала, снова на чудо?

Правда, бабушка пошумела-пошумела, но позже помочь все же попыталась. Да и немудрено: пусть иногда она и действовала с грацией слона в посудной лавке, но любила внучку и хотела ей добра. Узнала Света об этом из вечернего скандала с мужем.

– Жаловаться на меня решила? – закричал Ремиз на Свету, не успев войти в дом.

Воротник рубашки у него был оторван, половина пуговиц на плаще либо была вырвана с мясом, либо моталась, как в Светином детстве говорили, «на сопельке». Света с грустью поняла, что помогать ей бабушка решила в свойственной ей манере: за грудки – и на нототению.

– Ремик, ты на нее не сердись! – Света решила выступить в данной ситуации «послом мира». Дорого ей, похоже, встанет то мимолетное желание выговориться.

– Ты сама дура и родня у тебя сумасшедшая! – продолжал бушевать Ремиз. – Где это видано: пожилая женщина на мужчину, мужа своей внучки, с кулаками кидается?! Говорили мне родители, не женись на русской, а я, дурак, не слушался. Вот и огребаю теперь.

Света, было, хотела сказать, что не все русские бабушки дерутся, да и вообще – Софья Дмитриевна дерется не потому, что злая и русская, а просто она темпераментная и по-другому решать вопросы не умеет, но после первого удара мужа все мысли из Светиной головы вылетели. Тогда ей изрядно перепало тычков и пощечин, и с тех пор она больше помощи на стороне не искала.

Единственная, с кем у Светы в мужниной семье складывались отношения, хотя бы чуть-чуть, хоть как-нибудь, – Ганиша, младшая сестра Ремиза, ровесница Светы. Дружбой это было назвать сложно, скорее, приятельство, и то весьма своеобразное. Ганиша всё время ссорилась со своей старшей сестрой, Керуной. Та вела себя с младшей, как записной армейский дембель с новобранцем: гоняла сестру в хвост и в гриву, могла и подзатыльник выписать, пока старшие не видят (на Свету они обе в такие моменты внимания обращали не более, чем на предмет мебели), переваливала на нее часть своей работы, а если Ганиша пыталась протестовать, то подавляла протест быстро и жестко – пинками и зуботычинами, конечно, пока родителей не было рядом.

За живость характера и не присущую обычно восточным девушкам дерзость Ганишу часто наказывали старшие, не разрешали гулять, не позволяли приводить в дом подружек. Живой, смышленой и энергичной девчонке было, конечно же, скучно в такие моменты и она поневоле общалась со Светой. А Света и рада была возможности хоть с кем-то поговорить! Ганиша себя блюла и не позволяла Свете забыть, что невестка тут – существо второго сорта, из «касты неприкасаемых», и если уж с ней общаются «люди высшей расы», должна это ценить и вести себя соответствующе, уважительно и с соблюдением дистанции. Света же терпела и радовалась общению с Ганишой как заключенный – прогулке или свиданию.

Когда родилась их первая дочь, Карина, Света с Ремизом переехали в новую квартиру, на другой конец города. Ремиз был уже довольно успешным бизнесменом, присоединившись к отцу и дяде в их деле. Сначала это была сеть ларьков, которые потом превратились в мелкие, но многочисленные магазины по всему городу. Все это приносило всему семейству неплохой доход, позволяя жить им всем, по местным меркам, на широкую ногу. Правда, эта самая «широкая нога» мало касалась Светы. Муж дарил ей драгоценности в год два раза, на день рождения и на годовщину их свадьбы, иногда, под настроение, даже снимал в такие торжественные даты ресторан и устраивал званые приемы. Там никогда не было ее родственников или друзей, только родня Ремиза и нужные ему люди – это было не столько празднование знаменательных дат, сколько удобная возможность провести ряд встреч в неформальной обстановке. А драгоценности сразу после торжества он у нее отбирал и клал в банковскую ячейку, для надежности. Да и то сказать, куда ей их носить, если дальше детской площадки она не выбиралась? Этим вся причастность Светы к мужниной состоятельности и заканчивалась.

В новой квартире Свете жилось и лучше, и хуже одновременно. Лучше было тем, что рядом не было Ремизовой родни, которая откровенно не любила ее. Языка их она не выучила, знала только некоторые, наиболее часто употребляемые, слова, так что о чем они там шепчутся за ее спиной, насмешливо поглядывая в ее сторону, она не понимала. Рождение ребенка не принесло ей повышения статуса, хотя девочку, Карину, любила вся семья. Один только Ремиз был недоволен: он хотел сына и к рождению дочери отнесся как к факту очередного непослушания со стороны жены.

Хуже ее новая жизнь была тем, что здесь, в новой квартире, она была совершенно и абсолютно одна. Гостей в дом водить запрещалось, даже со своими матерью и бабушкой она вынуждена была встречаться на лавочке у подъезда, иначе Ремиз и побить ее мог. Ребенка оставить и съездить к старым подружкам или на квартиру к родным ей было не с кем, и пока Карина была маленькой, дорога на общественном транспорте тоже исключалась: ребенка сильно укачивало, просто таки выворачивало наизнанку. В легковой машине ее не тошнило обычно, но на такси у Светы не было денег: Ремиз давал их ей каждый день по утрам под расчет и вечером требовал отчетности с чеками, и на такое баловство, как такси, там средств заложено не было. Даже кухня не стала отдушиной: готовить приходилось из тех продуктов, что приносил в дом Ремиз. Перечень блюд для приготовления диктовался этим самым набором – что муж принес, то и готовить надо. Так что единственной радостью и отдушиной для нее были частые визиты Ганиши, которая могла приехать понянчиться с племянницей, привезти Свете что-нибудь вкусненькое, поиграть с Каринкой, пока Света вздремнет после регулярных ночных недосыпов. Каждый раз приезд золовки для Светы был настоящим праздником, она очень к ней привязалась.

Постепенно жизнь ее в новой квартире вошла в свою, очень монотонную, колею: подъем рано утром, приготовление Ремизу завтрака с Кариной под мышкой: девочка очень плакала, если оставить ее одну в кровати, что сильно раздражало мужа. Потом он уходил на работу, а Света должна была навести порядок в доме (в любой момент, вернувшись, муж мог пройтись белым носовым платком по плинтусам или верхней части шкафов, за появление серого налета на белой ткани – бил Свету). Приходил он домой обычно поздно: то засиживался в ресторанах с друзьями или деловыми партнерами, то ехал после работы сразу к родителям («ты дура, не можешь нормально приготовить ни плов, ни лагман, ни даже лепешек нормальных напечь»), по возвращению мылся, ложился в кровать, в обязательном порядке насиловал Свету (она уже и забыла, что проведение времени с мужем в постели может приносить удовольствие!), и, молча повернувшись к стене, засыпал.

Казалось бы, такая жизнь могла сломать и куда более крепкого, сильного человека, чем Света. Но ее очень выручало присущее ей светлое качество: нескончаемая вера в чудо. Несмотря на всю мизерность и беспросветность своей жизни, она продолжала верить, что вот завтра, или послезавтра, или, может, послепослезавтра обязательно произойдет удивительное и отношения их с мужем изменятся. Он наконец увидит, как она старается для семьи, какой она хороший человек и будет вести себя с ней иначе. Шли дни, недели, их сменяли месяцы, ничего не менялось, но вера ее в непременное светлое будущее от этого почему-то только укреплялась. Оно все равно когда-нибудь настанет, не может не настать. Иначе и жить незачем. А жить Света собиралась долго.