Галина Гонкур – Лягушата (страница 4)

Помимо инакости Светы, того факта, что она чужачка, семья Ремиза на ее счет имела еще один резон для нелюбви: отсутствие приличного приданного. Не о такой партии они мечтали для своего принца. Русская, да еще и из бедной семьи – глупее, безнадежнее пары их любимый принц Ремиз подобрать не мог. Светина беременность отчасти примиряла мужнину часть родни с ее существованием – хоть плодовитая, не больная досталась, но дальше Света заглядывать боялась. Учебу ей пришлось бросить: сочетать студенческие заботы с домашними хлопотами оказалось невозможно.

– Зачем ей учиться, послушай, а?

Был вечер, вокруг веранды трещала какая-то обильная насекомская природа. К верхним стропилам веранды дома свекров были подвешены две электрические лампы, имитирующие керосиновые, на свет которых слеталась уйма мошкары. На веранде остались только муж Ремиз и свекровь, Кудаса Агилюровна, остальные члены большой мужниной семьи уже разошлись по своим комнатам.

– Ну, мам, она уже половину отучилась, осталось всего ничего, пусть бы, может, и закончила. И будет у меня жена с высшим образованием.

Приятно, конечно, что Ремиз заступается, но таким ленивым голосом говорит… Сейчас свекровь надавит и он уступит, сто процентов уступит.

– И что она с этим дипломом делать будет, а?! – свекровь продолжала наступление на упрямого сына. – Ты, может, ее работать отправишь? Пусть лучше старается женой хорошей быть. Книжки надо было в детстве читать. А теперь пусть полы моет да за мужем лучше ухаживает. Самое подходящее для женщины занятие.

– Мамуля, не нервничайте. Вы правы, как всегда. Пусть дома садится. Тем более, ей рожать уже скоро.

– Да, вот, правильно! Я отцу твоему все это время сказать стеснялась, что его беременная невестка не дома сидит и приданное малышу шьет, а в институт таскается непонятно зачем, перед чужими мужиками подолом трясет. Так он до сих пор и не знает, какое безобразие у него под носом творится.

– Ну, теперь уж и не говорите ему. Всё же решили уже, – в голосе мужа послышалось даже некоторое заискивание перед матерью. Свекра тут все боялись, даже бесстрашный Ремиз.

Света стояла в темном маленьком коридоре, отделявшим кухню от выхода на веранду. В ее руках был тяжелый медный поднос, семейная реликвия, в числе немногих других вещей приехавшая в Тишинск вместе с семьей Ремиза с далекой исторической родины. На подносе стояли чайные пары, массивная хрустальная сахарница и пузатый заварник в затейливых вензелях, полный ароматного черного чая с травами. Она и раньше-то особой силой не отличалась – бледная моль, астеничная русская девочка с невыразительными чертами лица, будто нарисованными акварельными красками, подмытыми струями летнего ливня. А теперь, с огромным животом, входящим яйцом в комнату впереди Светы, и тем более еле удерживала этот груз на весу. Но стояла, терпела, боялась пошевелиться: хотелось дослушать разговор и не выдать себя.

– Ай, Ремиз, ай, хитрец, – засмеялась в ответ свекровь, подхрюкивая и постукивая пальцами в крупных перстнях по столешнице. – Знаю, знаю чего ты боишься: что отец тебя за твои глупости в бизнес не возьмет или долю маленькую выделит. Правильно делаешь, бойся!

Вот она как с Ремизом разговаривает, думала Света, облокотившись в изнеможении о стену и поддерживая поднос снизу твердым выпуклым беременным животом. Матка почти все время была у нее в тонусе, участковый гинеколог уговаривала ее лечь в стационар, полечиться, пугала, что небезопасно это для здоровья будущего малыша. Но и Ремиз, и свекровь были категорически против больницы. Приходилось терпеть, ослушаться Света боялась.

– У нас в роду как-то без больниц обходилось, – поджав недовольно губы, прокомментировала рассказ Светы о походе в женскую консультацию свекровь. – И ты сама родишь, нечего придумывать, беременность – не болезнь. Ты, значит, в больницу, а за мужем кто смотреть будет? И слышать ничего не хочу про глупости эти! Иди вон лучше, белье повесь, хватит бездельничать. Все бы тебе придумать, как от работы отлынить, русская лентяйка!

Так что работала она по дому почти до самых родов столько же, сколько и сестры Ремиза. И еженощным сеансам супружеского секса ее постепенно вырастающий живот тоже не мешал. Вернее, ей-то он мешал, а вот Ремиза это обстоятельство совершенно не останавливало от получения супружеского удовольствия. А самочувствием ее он не интересовался, еще чего не хватало.

– Давай, повернись ко мне спиной! Не видишь, что ли, мне неудобно!

– Ремиз, доктор сказал, что мне сейчас нельзя сексом заниматься.

– Дура твоя докторша! Мужчине секс нужен. Она, что ли, будет ходить и меня удовлетворять? Или я, по-твоему, должен при живой жене проституток покупать? Поворачивайся, я сказал!

И Света плакала, но поворачивалась. Боялась она мужа до онемения, до дрожащих колен. Боялась его крика, тяжелых кулаков, тычков в спину такой силы, что она улетала от них в другой конец комнаты. Боялась, что он повредит ребенку, который уже толкался вовсю, высовывая через будто истончившуюся кожу ее живота то маленькую круглую пяточку, то острый локоток. Про УЗИ в их маленьком городке тогда и не слышали, и Свете было приятно гадать о том, кто там у нее внутри, мальчик или девочка. Рассматривать детскую одежку в специализированном отделе «Детского мира», трогая и поглаживая задумчиво то голубой костюмчик, то розовый, размышлять какой будет ребенок, на кого похож: беленький как она, или смуглый – в Ремиза. А муж… Ну, что муж. Зато за ним как за каменной стеной! Кормит, поит, крыша над головой. У многих и такого нет.

– Ремик, а Ремик! Ты спишь уже?

– Что надо?

– А ты уже думал как мы ребеночка назовем?

– Что тут думать. Будет мальчик – Аркалык назовем, наше родовое имя.

– Аркаша, значит. Ну, если по-домашнему. Хорошее имя. А если девочка, а?

– А если девочка – сама как хочешь называй. Хотя нет. Ты дура, тебе доверь – ты глупость какую-нибудь придумаешь. Каринкой будет, как моя бабка. Но дочь мне не рожай, слышишь? Мне пацан нужен, продолжение нашего рода. Так и запомни. Девку тебе назад в брюхо затолкаю!

Строгий он у нее. Но ничего, любит. Если каждую ночь он ее хочет – значит, точно любит. Если бы не любил – не лез бы к ней так часто, правильно ведь? А что неласковый, так он же из другой семьи, другой веры. Может, у них просто так принято. И потом, вот родит она ему ребеночка, красивого-прекрасивого. Он на него посмотрит, умилится и заживут они душа в душу лучше всех. Главное, в это верить. Если верить правильно, то все так и случится, она точно знает. И в кино это показывают, и в книжках пишут. И у нее так будет.

На самом раннем этапе супружеской жизни, когда она еще очень болезненно реагировала на все, что с ней происходило, подолгу обдумывая каждое событие и происшествие, да и вообще – отношение к ней в семье мужа, она пыталась обратиться за помощью к своим маме с бабушкой. Несмотря на то, что за ее перемещением вне дома родители Ремиза очень следили, она старалась нет-нет, да и выбираться иногда к своей прежней семье. Принимать у себя в гостях маму с бабушкой ей строго-настрого не разрешалось. Они, конечно, могли прийти, дверь бы им открыли. Но маме с бабулей хватило одного визита в дом сватов, чтобы понять, насколько они тут нежеланные гости. Приняты они были на черновой кухне, в подсобном помещении, где поздним летом и осенью делались заготовки, за пустым столом, с облезшей от долгого использования столешницей. Каждые пятнадцать минут к ним заходила свекровь и прикрикивала на Свету, отправляя ее то с одним, то с другим заданием прочь из кухни. На мать с бабушкой она даже не смотрела, будто и не было их. Тут и совсем дурак догадается, что не надо в этот дом в гости ходить. А то другой раз могут и на кухню не пустить, во дворе гостить будут, разговаривать, перекрикивая хриплый лай цепного волкодава Алгира.

Света очень скучала. И по легкой, детской домашней жизни, и вообще. Жизнь была теперь у нее такой трудной, хотелось ласки, жалости. Хотелось почувствовать себя маленькой, любимой, нужной. До слез хотелось, так, что она даже просыпалась иной раз по утрам вся в слезах. Неужели так тяжело будет всегда? Неужели она больше никогда не увидит того Ремиза, который подавал ей руку в поездке и занимал столик в кафе у окна? Но она гнала от себя эти мысли. Потому что если не верить в лучшее, то жить совсем станет невозможно.

Как-то, быстро освободившись после приема в женской консультации, она заехала домой. И мама, и бабушка были на месте, резали капусту для засолки. У Светы защипало в носу: раньше она любила сидеть с ними на кухне, помогать в разных кулинарных делах, слушать истории про прошлую жизнь, которые так смешно рассказывала бабушка. А теперь им вроде и не нужен никто, сами справляются, а она, Света, стала здесь лишней.

Света со слезами, взахлеб стала рассказывать им как непросто и безрадостно ей живется в доме мужа. В основном, обращалась она к бабушке, к Софе Дмитриевне, – на маму надежды не было. Вон, она опять начала плакать, едва Света начала свой рассказ. У Светы тоже защипало в носу. Сумбурно, конечно, получилось, с этим рассказом, она скакала с темы на тему, жалуясь то на мужа, то на свекровь, то в принципе на жизнь в целом. Но это было вполне объяснимо: и накопилось у нее камней за пазухой множество, и времени было мало – Света знала, что задержись она тут чересчур, мужниного гнева за вольные прогулки ей не избежать.