Галина Гонкур – Лягушата (страница 3)

Бабушка повернулась, смерила дядьку с ног до головы тяжелым взглядом, подняла его вверх, крепко держа за полы пальто, и понесла в сторону застекленного прилавка. Толпа расступилась: в основном, в очереди стояли все свои, местные, хорошо знавшие Софью Дмитриевну, как и то, что в гневе ей лучше не перечить и поперек ее дороги не вставать. Не свои же были впечатлены эпичностью зрелища и тоже молча уступали дорогу.

Софья Дмитриевна в гробовой тишине донесла обидчика внучки до прилавка с мороженой рыбой и опустила его прямо задом на стекло. Стекло треснуло, пропустило внутрь прилавка чужакову попу. Остановило его падение внутрь только гора смерзшейся до каменности нототении, на которую он и сел.

Бабушка демонстративно отряхнула руки и сказала ошалевшему от происходящего мужику:

– Вылезешь – и дуй отсюда! Чтобы я тебя тут больше не видела!

Пострадавший открыл было рот, чтобы возразить. Но за бабушкой стояла толпа народу и взирала на обидчика Светочки явно неодобрительно, так что мужик почел за лучшее ретироваться, как и было приказано. Этот образ, кстати, остался с нею на всю оставшуюся жизнь: когда потом, уже взрослой, она сталкивалась с неприятным человеком, то старалась успокоить себя, представляя его сидящим на куче мерзлой рыбы – ну, в том смысле, что возмездие настигнет обидчика обязательно и неотвратимо, без ее, Светочкино, личного участия.

Вечером того же дня, перед сном, маленькая Света вспоминала эту ситуацию и благодарила бога или кого там надо благодарить (верующей она тогда не была, да и кто верил в те времена?) за такую бабушку, с которой ничего не страшно. «А мне любое море по колено, а мне любые горы по плечу!», как пел Лягушонок из мультфильма. Только бы бабушка всегда была рядом!

Наверное, для женщины это все же неправильно – это не она сама придумала, это она услышала, как женщины обсуждали увиденную битву бабушки с мужиком, потом уже, во дворе. Такое поведение мужику еще пристало, говорили женщины, но для женщины это все-таки недопустимо. Но, думала Света, что же делать, если мужчин у них в семье нет? Может, и дедушка-то не вернулся потому, что бабушки боялся? Был, например, плохим человеком, обижал маму, а бабушка его за это – рраз, и на нототению! А он взял и сбежал. В любом случае, кроме бабушки их защитить некому. А кругом вон сколько плохих людей! Хорошо теткам говорить, они, наверное, все при мужьях и при дедушках!

С папой у Светы тоже не сложилось. На вопросы подросшей Светы про папу мама говорила, что он был герой и летчик, погиб на Северном полюсе (за дедушкой, наверное, полетел, думала Света, отнять дедушку у длинного рубля). А бабушка, когда мамы дома не было, говорила, что «отец твой козел и пусть только покажет свои глаза бесстыжие – скалку не пожалею, об хребет ему сломаю». Как это может быть так, думала Света, раскрашивая принцессу в альбоме, что они люди, и бабушка, и мама, и она сама, а папа – козел? Как мама могла на козле пожениться? И что, если бабушка на него со скалкой, а он на нее – с рогами? Козлов она видела, дед Анатолий, который жил на окраине Тишинска в частном доме, выгуливал летом козла и двух козочек. Козочки были хорошенькие, а козел – ужасно страшный. Но вопросов она бабушке не задавала, а то еще кричать начнет. А потом и интересоваться темой отца перестала, нету – и не болит. Может, он вообще плохой человек был, как тот, которого бабушка в магазине на рыбу мороженую посадила? Хотя нет, такого быть не может, в их семье – все только хорошие!

В их туристической группе на Русском Севере мужчин почему-то почти не было, только вот Ремиз, хромой пенсионер Карл Иванович, невзирая на свое увечье мужественно посещающий все пешие экскурсии, и толстый парень по имени Гера, который все время ел – и в музее, и в столовой, и даже в автобусе, пока они ездили от одной каргопольской деревни до другой. Света про себя его называла «Гера-термит» и тихо посмеивалась над его постоянным чавканьем. Остальными членами их тургруппы были женщины, в основном, пенсионного возраста. Так что Ремиз на этаком фоне сиял бриллиантом и соперников не имел. Светина любовь к восточному принцу развивалась с огромной скоростью в трудных условиях северного путешествия.

Вообще, она росла тихой и мечтательной девушкой, пошедшей характером скорее в маму, чем в бабушку. Любила переписывать песни в песенник, смотреть фильмы про любовь и фантастику всякую, верила в чудеса и в неизбежность победы добра над злом. Если она видела, что на ее глазах случается обратное и зло положило добро на обе лопатки, она поступала просто: закрывала руками глаза и поворачивалась к схватке спиной. Вдыхала, выдыхала и говорила себе: «Завтра все будет совсем по-другому! Мыслить нужно позитивно, тогда с тобой ничего плохого не случится! Чудеса приходят лишь к тем, кто в них верит». И что-то к ней утром действительно приходило. Она считала это добром, такие были у нее убеждения.

К концу второй недели, к окончанию их поездки, Ремиз себя вел со Светой уже как почти муж, ну, как Свете представлялось поведение мужа в такой ситуации: садился в автобусе всегда с ней рядом; занимал ей место в столовой, если приходил туда первым; не давал местным алкашам клянчить у нее деньги, когда они выходили на прогулку по Архангельску, где должна была закончиться их поездка, брал ее за руку, если Света чего-то испугалась или разволновалась чересчур. Ей это очень льстило, она чувствовала себя прямо совсем взрослой, да и Ремиз ей нравился всё больше. Все само собой очень удачно складывалось и Свете казалось, что это верный признак того, что она на правильном пути. Бабушка всегда говорила: если что-то твоё – оно к тебе в руки плывет, судьба придет – за печкой найдет. Так что она почти уверена была, что Ремиз – ее судьба. Он ведь сам пришел и ее выбрал.

В последнюю ночь в архангельском отеле, где Свету поселили одну в двухместный номер, Ремиз пришел к ней и, сломив не очень уверенное сопротивление, превратил ее из девушки в женщину. Превратил по-быстрому, грубым наскоком, молча. Потом влез в свой халат, обул тапочки и ушел. Все так же молча. Света сначала поплакала, было больно и неприятно, вот оно, оказывается, как все бывает, а не как девчонки в институте рассказывали, и вовсе не как в кино. Но зато любит! Взрослый мужчина, работает уже, красивый! А выбрал ее, из всех выбрал! Маме, наверное, надо рассказать. Хотя, может, и не стоит. Ругаться она будет, точно. И бабушка опять будет кричать. А мама – плакать. Как всегда.

Сначала, когда она вернулась из поездки домой, Света молчала про свои туристические приключения. Но потом случилась задержка, смысл которой она поняла сразу, а потом и гинеколог в институтской студенческой поликлинике подтвердила: ошибки нет, у Светы будет ребенок. Тут Света все-таки поплакала, конечно. И рассказала все маме. Мама тоже поплакала. На их общий плач пришла бабушка. Она, как обычно, кричала и ругалась. Затем записала себе на бумажку данные Ремиза и прогнала их с мамой спать. Свете вообще легко было предсказать реакцию мамы и бабушки на любое событие: мама всегда плачет, а бабушка всегда ругается. Но то, что ругается, а иногда и подзатыльник выписывает, можно и перетерпеть, ибо если в их семье кто-то и умеет справляться с проблемами, так это именно бабушка. На нее вся надежда. Больше ее, Свету, точно никто не спасет.

В следующие за этим разговором выходные в их дом приехал Ремиз. Был он хмур, недоволен, но в основном помалкивал. Выслушал бабушку, которая снова кричала, теперь на тему «не затем мы нашу ягодку растили, чтобы она нам потом в подоле принесла!», посмотрел на плачущую Татьяну Кирилловну и сделал Свете предложение. Еще бы не сделал! Сразу было видно: предложению предшествовала бабушкина разъяснительная работа. Может, с одним Ремизом, может, и со всей его семьёй. Света, конечно, этого наверняка не знала, не видела, не присутствовала. Но, зная бабушку, понимала, что та ни перед чем не остановится на пути спасения родной кровиночки.

Спасибо бабушке, конечно. Но снова всё было как-то не так, как Свете мечталось. Никаких «упал на одно колено, протянул кольцо и сказал, что только о ней всю жизнь и мечтал». Ремиз даже ни разу ей не сказал, что любит ее, ни тогда, в Архангельске, в отеле, ни сейчас. И вид у него был, когда он ей предложение делал, такой… Сердитый, раздраженный, что ли. И свататься он пришел без цветов, и не нарядный. Небритый, с заспанным лицом, в волосах – перо от подушки. На Свету вообще не смотрел. Да и ни на кого не смотрел, уперся взглядом в стол, сказал, что «все, я понял, женимся», встал и ушел. Не так она этот момент себе представляла, вовсе не так. Как и свадьбу, которая прошла скоропалительно, праздновалась у Ремизовой родни и представляла собой такой сложный и длинный ритуал, что Света, мучимая ранним токсикозом, совершенно ее не запомнила. Остались в памяти лишь череда незнакомых лиц, злые глаза свекрови и салатового цвета унитаз в кафе, где все это проходило и где ее то и дело тошнило, хотя она и не ела в этом кафе практически ничего.

Жить после скоропалительной свадьбы они стали у Ремиза дома, вместе с его родителями и двумя сестрами. Такого семейного уклада Света не могла себе и представить. Во-первых, потому, что в ее семье не было мужчин, и как с ними себя принято в семье вести она не знала. Во-вторых, отношение к мужчинам в восточных семьях – дело вообще особое. Все женщины в ее новой семье относились к Ремизу как к принцу крови. Сёстры прислуживали брату так, будто он не был им родным и младшим родственником, а был их господином, а они ему – рабынями. И теперь вот и Света пополнила ряды прислуги в этой семье. Ела она вместе с сестрами мужа после того, как покормят мужчин. Обращаться к свекру напрямую права она не имела. Оспорить любое распоряжение свекрови – тоже. Номер в семейной иерархии у нее был самый последний, уже после сестер, которые вообще-то были младше нее. Иноверка, она была для всей семьи существом последнего сорта, где-то ближе к домашним животным.