Gadezz – Похититель картин (страница 18)
Камилла, как и ее мать, выросла в Инвернессе – в сердце Шотландского нагорья, где река Несс впадает в холодные воды залива, а за пределами города тянутся туманные холмы, укрытые вереском.
Ее детство прошло под звон колоколов старой кирхи, крики чаек и дробь дождя по крыше. Инвернесс всегда казался ей краем на стыке – между суровой красотой природы и тихим упорством людей, привыкших жить среди буйных ветров. Но даже сильный человек ломается под прессом невзгод. Так произошло и с Шоной…
Когда погиб отец, Камилле было одиннадцать. Вскоре ее мама выставила дом на продажу, и семья – шестеро, зажатые в микроавтобусе, – сорвалась с места и уехала в Уиттершем к дальним родственникам. Честнее сказать – сбежали. Увы, этот маленький город так и не смог стать Камилле родным…
Уиттершем стоит на возвышенности острова Оксни, некогда окруженного водой. Камилла наблюдает, как мимо пролетают пожелтевшие живые изгороди. Из-за них выглядывают кирпичные дома с белыми рамами, вдалеке мелькают лопасти старой мельницы, а в кольцо из тисовых деревьев заключена церковь тринадцатого века. И если пройтись пешком, то можно заскочить в традиционный паб «Лебедь», где раньше подавали настоящий эль.
– Милый медальон, – Шона вновь пытается навести мосты. – Купила в том уютном ломбарде рядом с вашей…
– Юридической фирмой.
– Знаю, лучик. Неужели ты думаешь, что я не помню?
Детское прозвище режет слух. Так ее называли родители, сколько Камилла себя помнит, – то ли за россыпь веснушек, то ли за то, что она появилась на свет после долгого ожидания. Но для Камиллы в этом слове таятся смешанные чувства, которые раскалывают ее мир надвое: в одном – мама продолжает играть роль заботливой хозяйки; в другом – раннее взросление, забота о младших и вынужденные подработки, пока другие подростки позволяли себе беззаботно развлекаться.
Поэтому, услышав «лучик», она испытывает вовсе не умиление: ностальгия по временам с отцом вытесняется злостью. Злостью на то, что мать – в привычной ей манере – жонглирует реальностью, упорно забывая, что Камилла давно выросла из семейного цирка, где каждый день – представление на потеху зрителей.
А что до «юридической фирмы», то это не более чем легенда. Так было и с отцом. Шона жила с мыслью, что он работает дипломатом: важный человек, важные дела. Удобное прикрытие бесконечных командировок и звонков среди ночи. И за этой ширмой росла и Камилла…
Их в семье пятеро, и ни один из братьев и сестер не родился девиантом. Повезло ли им жить в неведении – или, наоборот, они лишились важной части? Камилла не знает. Для них Лондон – это просто город. Для нее – сцена огромного театра, где все самое интересное происходит за кулисами. Как и все девианты, она видела мир иным с самого детства, задолго до того, как в ней пробудились способности. Возможно, поэтому она всегда была ближе к отцу: их связывала не только кровь, но и общая тайна, ключи к которой хранились лишь у них двоих.
За стеклом мелькают осенние поля, окутанные серым туманом. Камилла смотрит на свои руки и думает, что маскировка – это единственное наследство, которое ей досталось. И сейчас ей предстоит надеть самую сложную из масок – маску любящей дочери.
Шона не сдается, пробуя нащупать почву для диалога:
– Не хочешь остаться до выходных? Знаю, у тебя мало свободного времени…
– Мам! Тебя что, опять уволили?
– Что? – Она бросает удивленный взгляд на дочь и сжимает крепче руль. – Нет. Боже, почему ты всегда ждешь худшего? Я отработала пару смен за Сидни и завтра весь день свободна. Магазин уж как-нибудь протянет без меня денек.
– Прости. Я зря накинулась. – Камилла тут же жалеет о сказанном, и угрызения совести накрывают ее. – Но мне придется уехать утром. Важная встреча, а потом… Ты понимаешь. Дела.
Она пытается выдать дежурную улыбку, но видит, как в глазах матери проскальзывает разочарование.
– Все в порядке. Главное, что ты здесь, лучик.
И в этот момент, когда маска спадает, в ее речи особенно отчетливо слышится шотландский акцент – мягкий, с легким гэльским оттенком и растянутыми гласными; не такой, как у жителей Глазго или Эдинбурга. Свой. Уникальный.
В Инвернессе ее звали иначе – Шонейт. Переезд вынудил «облегчить» имя до Шоны – отрезал лишнее вместе с частью идентичности. В анкетах это работало, но стоило ей заговорить – север слышался сразу.
Дорога убаюкивает ровным гулом, и прошлое подбирается ближе, чем хотелось бы Камилле. Тяжелые мысли утягивают ее в полудрему, но стоит ей прижаться к двери, как машина сворачивает с дороги и останавливается у низкой калитки. Та поскрипывает на ржавых петлях от ветра, и за ней возвышается дом в окружении пышных кустов. Первый этаж сделан из теплого кирпича, а второй обшит темной, как горький шоколад, доской. На крыше поблескивает черепица, влажная от ночного дождя.
Узкая гравийная дорожка хрустит под ногами и ведет Камиллу вслед за мамой к крыльцу между кустами лаванды. У входа расставлены терракотовые кадки с красной геранью. С первого взгляда кажется, что мама действительно взялась за ум, но Камилла тут же себя одергивает. Слишком часто она попадала в эту ловушку.
Ступеньки на крыльце все так же скрипят, как и год назад, будто дом хочет с ней поздороваться. В прихожей прохладно. Пахнет лимонным средством для мытья пола и свежей травой, занесенной на подошвах. На кухне солнечный луч ложится на столешницу, подсвечивая вазу с гербарием из кленовых листьев и кружки разных цветов и форм, развешенные на крючках.
– А где все? – Камилла сбрасывает ботинки, чувствуя стопами холодный пол.
– У тети Морин, в Райе, на неделю, – отвечает Шона. – Каникулы же.
Камилла – старший ребенок в семье. В том году ее брат уехал учиться в колледж, а трое младших по-прежнему живут здесь, с матерью, и часто приезжают погостить в Лондон. Над комодом в прихожей развешаны их фотографии, но лишь одна, самая дальняя из всех, болезненно отзывается в сердце. На ней запечатлен отец. Он заразительно улыбается, привалившись к машине; край кадра задет маминым пальцем, и от этого возникает чувство, что снимок способен ожить. Камилла отводит взгляд, чувствуя тяжесть в груди, и проходит на кухню.
Ее внимание привлекают мелочи: раковина без горы посуды, аккуратные стопки белья возле гладильной доски, холодильник без счетов за газ. Внутри вновь вспыхивает надежда – та самая, от которой она так отчаянно пытается себя отучить, чтобы не ломаться каждый раз, когда декорации рушатся. Сейчас, глядя на мать, Камилла замечает в ней изменения, и эта мысль пугает ее не меньше, чем самая грозная аномалия.
– Приготовлю твой любимый рыбный суп[22], как раньше. – Шона оживляется, затягивая на талии передник, и включает чайник.
– Я не против. – Она моет руки и вытирает их о полотенце. – Давай помогу тебе.
Шона широко улыбается и тянется к верхнему шкафчику.
– Отпразднуем. Ты ведь так редко приезжаешь.
Тело сковывает страх. Камилла перехватывает дверцу и резко ее захлопывает, тяжело дыша:
– Не надо, Шона.
Они смотрят друг на друга. Воздух между ними становится тяжелее, словно он отравлен ядом давних обид и несказанных слов.
– Посмотри, – тихо отвечает мать и приоткрывает шкафчик. Внутри расставлены жестяные банки с чаем, мед, пачка печенья и керамическая сахарница, склеенная из мелких осколков.
Камилла вдыхает с таким облегчением, будто выплыла с глубины и глотнула воздух:
– Извини. Думала, ты опять за свое.
– Я правда стараюсь. – Шона откусывает заусенец на руке и принимается нервно грызть ноготь. – Правда. И прошу, не зови меня по имени. Ты же моя дочь.
– Хорошо… мам. – Камилла ощущает во рту привкус железа. Она даже не заметила, как прикусила щеку до крови. – Давай просто поужинаем.
Неудобный разговор обрывается, как ярлычок, срезанный с новой одежды. И как часто бывает в жизни, продолжает колоть. Звать мать по имени – это не дерзость, а броня, выкованная из детства. Когда слово «мама» ранит – проще держать дистанцию. Ведь раньше Камилла верила и в силу слов, и в то, что платформа 9¾ действительно существует. Верила, что если подобрать ключ, то любая дверь откроется перед ней. Но годы шли, а стена так и осталась куском бетона.
– Картошку нарежу я. – Камилла подтаскивает к себе разделочную доску. – А ты займись рыбой.
– Договорились, лучик, – отзывается Шона, и в этот раз прозвище почти не ранит.
Лицо матери озаряет улыбка. Не нарисованная умелым гримером для сцены, а настоящая. Яркое солнце пробивается через занавеску и запутывается в ее рыжих волосах, создавая золотистый ореол. Она сдувает прядь со лба и ставит на огонь кастрюлю с молоком, затем бросает туда лавровый лист и пару горошин перца.
Камилла задерживает ладонь на кромке столешницы – там, где осталась вмятина. Она знает, как легко все рушится. Сегодня – порядок. Завтра… Кто знает? Но сейчас в чайнике по-домашнему бурлит вода, из кастрюли тянет молоком и копченой рыбой, а у плиты мать насвистывает обрывок старой мелодии.