Gadezz – Похититель картин (страница 17)

– Это было… мощно. Репетировала, О’Брайер?

Она опирается ладонями на крышу своей непутевой машины и отвечает сквозь сжатые зубы:

– Мне не до шуток, Эшкрофт.

– Тебя так расстроило, что планы сорвались? Я думал, контроль по части мисс Протокол.

– Чета Харлоу будет утром. – Камилла наматывает круги, поднимая пыль. – Машину тоже починят к утру. Ждать час такси, затем два с половиной тащиться до Лондона, а потом столько же обратно?

Эш слушает внимательно, но кажется равнодушным к проблеме, которую сама Камилла считает катастрофой вселенского масштаба.

– О’Брайер, у меня от тебя голова кругом пошла. Да в чем дело?

Она останавливается и машет назад – туда, откуда они приехали:

– В том, что логичнее и правильнее будет остаться у моей матери в Уиттершеме.

Эш заинтересованно приподнимает бровь.

– Ты не хочешь знакомить меня со своей мамой? Учти, я обычно нравлюсь дамам постарше.

Камилла щурится, и он капитулирует:

– Ладно-ладно, остынь.

– Давай заключим сделку, – выпаливает она, стараясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. – Ты не покидаешь медальон, пока я не позову, и…

– Пр-р, погоди. Боишься, что я буду подсматривать, пока ты спишь?

Камилла отводит взгляд.

– Мы с матерью не ладим, и мне будет крайне некомфортно со… зрителями.

Эш отвечает так спокойно, будто он вовсе не уязвлен и даже не планирует закатывать сцену:

– Согласен, О’Брайер.

– Согласен? Так легко?

– Но взамен, – он хитро улыбается, и на щеке появляется ямочка, – один честный ответ, когда я напомню тебе.

Камилла протягивает ему руку так естественно, будто забыла, что перед ней призрак.

– Договорились, Эшкрофт.

Он почти касается ее пальцев – так, как если бы действительно мог: полупрозрачная ладонь скользит по коже, оставляя за собой покалывающий холод. Их взгляды схлестываются, словно только что они негласно бросили друг другу вызов, а вовсе не заключили безобидную сделку.

– Договорились… – Эш облизывает нижнюю губу и произносит чуть осипшим голосом: – О’Брайер.

На платформе безлюдно. Ветер пытается подхватить шляпку, и Камилла придерживает ее за широкие борта. Белые деревянные столбы соединены гирляндой из лампочек. Черная табличка со строгими буквами «Город Тентерден» смотрит прямо на рельсы. У скамейки с тыквами стоит тележка с винтажными чемоданами. Настоящая декорация к фильму о разлуках, которую забыли убрать после съемок.

В конце перрона щелкает семафор. Тишину разрывает протяжный гудок, а затем появляется черный локомотив военной эпохи[21]. Он тянет за собой зелено-бежевые вагоны, окутанные плотным белым паром. В воздухе появляется запах сажи, масла и угля.

Когда двери открываются, Камилла забирается в вагон. В узком коридоре она следует за пожилой парой, которая держится за руки и перешептывается, точно влюбленные подростки. Слева открывается вид на платформу, а справа располагаются просторные купе с прозрачными окнами.

Внутри – сиденья из рубинового бархата с черным орнаментом и откидной столик. Над спинками находятся сетчатые багажные полки и по два прямоугольных плаката над каждым из мест. На одном из них изображена карта с сетью железных дорог – линии, которые расходятся от Лондона к приморским курортам Суссекса и Кента, с мелкими прибрежными городками, как жемчужинами на фоне бледно-желтого юга Англии. Другой напоминает туристический постер тридцатых годов: море, скалы и песчаный пляж, заманивающие пассажиров на южное побережье.

Камилла садится к окну, снимая шляпку, и кладет ладони на столик перед собой. Напротив из легкой синеватой дымки проступает силуэт Эша. Их руки не соприкасаются, но лежат так близко, что, будь он живым, она могла бы до него дотронуться. Вскоре поезд мягко трогается, и ритм колес аккуратно прострачивает тишину, будто швейная машинка ткань.

– Как звучит для тебя то время? – тихо спрашивает Камилла, пока мимо уплывает мокрый перрон. – Чем оно было для тебя? Ты чувствуешь ностальгию? Наверняка ты много катался на поездах.

Эш улыбается. В его взгляде вспыхивает азарт художника, нашедшего идеальное освещение.

– Давай я тебе покажу. Прикрой глаза.

Она хмурится, но подчиняется.

– Слышишь, как в соседнем купе щелкает спичка? – Его голос становится мягче. В воздухе появляется горьковатый запах дыма. – Это джентльмен из Чичестера едет в Гастингс. Прислушайся. Что там?

У Камиллы перехватывает дыхание.

– Газета, – шепчет она. – Я слышу, как шелестят страницы.

Эш хмыкает, но не надменно, а так, как преподаватель, который видит успех своего ученика – с гордостью.

– Наверняка он читает о кризисе угля и спорах в парламенте. Тридцать первый год, но газеты по-прежнему шуршат одинаково. – Эш вдыхает фантомный аромат. – И запахи тоже. На вокзале я часто брал с собой чай и парочку сладких булочек: одну для себя, другую – соседу. Так было проще завязать разговор. Обычно я начинал с того, что запах теста перебивает табак и уголь, и тема для светской беседы находилась сама собой.

Он замолкает, словно пытается уловить невидимую нить, готовую в любой момент оборваться.

– А иногда в вагоне звучала скрипка, – продолжает он. – Юные музыканты ехали на прослушивания в Лондон и репетировали прямо в пути.

По коже Камиллы бегут мурашки. Образы в ее голове становятся пугающе живыми. Кажется, что Эш берет ее руку в свою и водит кистью по льняному холсту с невидимым подрамником. Мазок за мазком он добавляет штрихи, заигрывая с ее воображением многогранной палитрой: от серого дыма до золотистого сияния булочек на перроне.

Поезд скрипит, и в этих звуках прячется что-то еще, будто из-под ритма колес и правда проступает шепот ушедшего времени. Камилле мерещится, что за тонкой перегородкой бренчат фарфоровые чашки, а издалека доносится заливистый смех женщин, сошедших с пожелтевших афиш, – в кружевных перчатках и легких муслиновых платьях.

Она открывает глаза, и видение растворяется в прохладном октябрьском воздухе. Камилла откидывается на спинку сиденья и ослабляет ворот блузки, чувствуя на себе пристальный взгляд Эша. Она старается смотреть куда угодно – в окно, на свои руки, на багажную полку, – лишь бы не встречаться с ним глазами.

За стеклом проплывают редкие деревья, оплетенные плющом, охристые луга и живые изгороди, а за холмами скрываются крыши маленьких домиков. На платформе в Ролвендене бодро вышагивает пожилая женщина в фуражке. Вдоль перрона вырастают навес с рубиновыми балками и одноэтажные здания из красного кирпича. На их черепичной крыше стелется пушистый мох, а по водосточной трубе стекают капли – последнее напоминание о ночном дожде.

Поезд двигается дальше. Облако белесого пара разрезается проводами электропередачи, а поля сменяются вышедшей из берегов рекой, где совсем близко к железной дороге проплывают утки. На одном из разъездов свалены гора колес и проржавевшие от времени штабеля шпал.

У семафора машинист встречного локомотива машет перчаткой. Камилла зевает, сопротивляясь накатившей усталости. Но, не выдержав, прикрывает веки и плавно погружается в сон. А когда просыпается от свиста гудка, поезд уже подъезжает к Уиттершему.

Перрон выглядит скромно: полупустая платформа с деревянным забором и одинокие фонарные столбы, которые цепляются за безоблачное небо. Мать, должно быть, уже ждет на своем «Мини-Купере» у дороги и привычно сгрызает от волнения ногти – вредная привычка, которая преследует ее сквозь года.

– Как спалось? – Эш лениво потягивается.

Камилла вздрагивает от неожиданности.

– Ты наблюдал за тем, как я сплю? Почему не вернулся в медальон?

– Не каждый день выпадает шанс прокатиться на поезде, О… – Эш застывает с приоткрытым ртом, будто слова застряли у него в горле. – О…

Ее сердце глухо простукивает в груди, отдаваясь звоном в ушах.

– Клод? – шепчет она.

– Я… – Его речь сбивается, а в глазах появляется страх. – Я не помню.

Камилла вскакивает, нависая над ним, и прикрикивает:

– В медальон! Быстро!

Эш несколько раз моргает и перепуганно произносит:

– О’Брайер, ты чего? Так сильно боишься, что я увижу твой родной город через окно? Погляди. – Он указывает наружу. – Там же одни деревья да кусты.

Паника накрывает ее, и она сжимает медальон сильнее.

– В медальон, Эшкрофт! Живо.

Сперва на его лице проскальзывает изумление. Оно сменяется непониманием, а за ним приходит невинное, почти детское, разочарование. И в этот момент, когда его фигура растворяется в синей дымке, Камилла чувствует себя самым ужасным человеком на свете – тем, кто дает, а потом отбирает. Тем, чье настроение меняется по щелчку пальцев. Камилла напоминает себе свою мать…

Если бы только Эш знал, что на самом деле происходит, возможно, он бы простил ее в тот же миг: отпустил обиду, обнял и сказал, что никуда не денется. Но вместо этого перед глазами стоят заученные строчки из «Руководства»: «В случае эрозии личности артефакт подлежит немедленному изъятию и утилизации силами уполномоченного отдела».

Весь путь до дома Камилла и ее мама, Шона, ведут сдержанные разговоры о чем угодно, только не о личном. Между сводками о погоде и политике Шона неловко пытается приоткрыть дверь в жизнь дочери, но Камилла тут же закрывается, прибавляя громкость радио.

В ответ Шона поджимает губы. Ее рыжие волосы собраны на голове в растрепанный пучок, будто она выбежала из дома в последний момент. Об этом говорят и след от зубной пасты на щеке, и помятая домашняя кофта. На приборной панели лежит единственное напоминание о прежней жизни: потертая бейсболка с эмблемой клуба – орлом и чертополохом.