Gadezz – Похититель картин (страница 19)
– А ну-ка. – Шона протягивает Камилле ложку. – Попробуй.
Камилла пару раз дует на бульон и отпивает.
– Солить буду я. А то ты опять переборщишь.
– Ты выросла такой командиршей, лучик. Прямо как твоя подруга. Ох, как же ее…
– Руби! – чуть громче, чем ожидала, говорит Камилла. – Я же должна была ей позвонить. Мам, я отойду. Справишься?
– Конечно! – Шона неловко похлопывает дочь по плечу. – Ступай.
Камилла солит суп, после чего поднимается на второй этаж и проходит до комнаты, которая раньше служила ей спальней. Приоткрывает дверь – осторожно, будто за ней притаился монстр из детских кошмаров.
По углам расставлены две идеально заправленные кровати. На противоположной стене – массивный платяной шкаф, в котором так и не нашлась дорога в Нарнию. Камилле не нужно открывать дверцы, она и так знает – внутри полный порядок.
В семье О’Брайер каждый спасался по-своему. Сестры цеплялись за то, что поддается контролю: натянутая простыня, ровные стопки книг, выглаженное белье и четкое расписание. Братья, напротив, разводили видимый хаос – не потому, что мальчишки, а потому, что так проще выжить: внутреннюю бурю легче спрятать, если снаружи шторм.
Камилла набирает номер Бюро. Она мерит комнату шагами, торопливо пересказывая Руби последние события: сломанная машина, вынужденный визит в Уиттершем и, главное, – инцидент в поезде. Виноватой в случившемся с Эшем назначает, разумеется, себя.
– Притормози, – ровно говорит Руби. – Вдох-выдох.
В трубке слышно, как шуршит бумага и выдвигается ящик с канцелярскими принадлежностями. Руби что-то записывает.
– С ним все будет в порядке, Кэм, – повторяет она уже мягче, но тем же командным тоном. – Пар, угольная пыль и высокая влажность. На серебряной оправе наверняка появилась сульфидная пленка – вот тебе и помехи. Я заеду к мистеру Харгривсу, и медальон будет как новый. Уже внесла в расписание.
– Это из-за меня, – упрямо шепчет Камилла, прижимаясь лбом к холодному окну. – Я задремала и упустила время. Должна была…
– Ты среагировала вовремя, – обрывает Руби. – Вернула Эша в медальон, сообщила мне. Все остальное – моя зона ответственности.
– Ты уверена, что это не начало… – У Камиллы срывается голос. – Того самого?
– Уверена, – отрезает Руби. – Твоя задача на сегодня: поужинать, сходить в душ и отоспаться. Завтра рано вставать. Поедешь к Харлоу и сыграешь все, как отрепетировала. Я буду на связи.
Следует короткая пауза. Камилла стискивает телефон.
– Руби… Спасибо.
– Не за что. И Кэм, – в голосе Руби проступает теплота. – Перестань тащить на себе весь мир. У мира уже есть я.
– Принято, мисс Протокол.
На той стороне слышится недовольное сопение.
– Доброй ночи. И… не зови меня так. Я ведь могу…
– Да-да. И стукнуть меня. – Камилла смеется. – Доброй ночи.
Она отключается. В комнате сразу становится мучительно тихо, но тревога понемногу отступает. Камилла кладет медальон на тумбу, на секунду касается пальцами холодного металла с вырезанной камелией, ложится на кровать и впервые за вечер позволяет себе просто выдохнуть.
Раньше она делила эту комнату с сестрами. Каждое утро превращалось в битву за туалетный столик, но самая ожесточенная война шла за общий душ. Если Шона была в состоянии, завтрак готовили вместе, но чаще всего Камилла занималась и им, и ланчем самостоятельно. Училась на собственных ошибках.
Сперва все выходило ужасно: она не понимала, как жарить бекон, чтобы не сжечь; что делать, если забился слив в раковине; и куда звонить, когда почтальон перепутал посылки. Шаг за шагом приходил опыт. И уже к четырнадцати годам Камилла вела бюджет семьи и могла починить сломанный кран, чтобы сэкономить на вызове мастера. Трудности в быту ее не пугали. Чего не скажешь про школу.
Дети, как известно, жестоки. Слухи про нерадивую мать разлетелись быстро. И как это часто бывает в маленьких городках: все обсуждают всех – и всем на всех плевать. Возможно, поэтому органы опеки так и не доехали до дома О’Брайеров, но Камилле нравится думать, что они слишком хорошо заметали следы и мастерски отыгрывали роли счастливой многодетной семьи.
– Камми? – доносится с первого этажа.
– Да! Иду!
Камилла сползает с кровати и по привычке, вбитой годами дисциплины, разглаживает примятый плед. Выключает свет и спускается на кухню, где мама уже вовсю суетится над сервировкой стола.
– Тебе помочь?
– Нет-нет. Ты присаживайся. – Она отодвигает Камилле стул.
Камилла садится за стол и кладет руку рядом с приборами. Затем убирает ее на колени и вновь возвращает, вцепившись в салфетку. Взгляд бегает по тарелкам со сколами и белоснежной кружевной скатерти, на которой даже после десятка стирок остались пятна.
Мама выкладывает хлебные лепешки в сервировочную миску, снимает фартук и садится напротив. Свет от окна бьет ей в спину, и от этого на лице залегает тень, а солнечные лучи, точно птицы, вьют из ее волос золотистый венец. Из сада доносится щебетание, и кухня заполняется свежестью с улицы.
Камилла подносит ложку с супом ко рту, сдувает пар и пробует. Глотает – и тут же морщится, стараясь вернуть непроницаемое выражение лица.
– Что-то не так, лучик?
– Чуть… пересолено, – осторожно говорит она.
Шона тоже пробует и сразу восклицает:
– Ох, беда! Я, наверное, еще щепотку кинула. Ты же не предупредила, что уже посолила.
– Мам, я ведь это и сказала. Можно было попробовать, перед тем как разливать, – без нажима отвечает Камилла.
– Да-да, ты права. Это я виновата, конечно, – быстро кивает Шона, уже грызя ноготь.
Камилла сжимает салфетку в кулак и опускает взгляд на скатерть. «Это я виновата» – крутится в голове и затягивает в темные дни детства. В этом театральном покаянии всегда было больше маневра, чем самой вины, – обиженное смирение, от которого хочется оправдываться самой.
– Знаешь что? – продолжает тараторить Шона. – Я сейчас мигом слетаю за пиццей, как в старые добрые.
– Не надо, мам.
– Да брось. – Шона вскакивает и подхватывает ключи. – Ты так редко приезжаешь. Я не хочу все опять испортить. Двадцать минут, и я вернусь.
– Мам… Правда, это не обязательно.
– Я мигом. – Она дергано улыбается и хлопает себя по карманам. – Ох… Лучик, у тебя не найдется наличных? Двадцатки хватит – возьму большую.
– Я же недавно переводила тебе деньги.
– Переводила, конечно, – Шона активно кивает, – но они разлетелись: счета, продукты, еще ребятам на поездку… Ты же знаешь.
Камилла шумно выдыхает, глядя в окно, где сумерки уже начинают стирать границы сада.
– Возьми в моей сумке. В прихожей.
– Спасаешь меня, как всегда. Спасибо, лучик.
Шона вылетает из кухни. Входная дверь хлопает, и в серванте жалобно звякает фарфор. По крыльцу разносится дробь ее быстрых, торопливых шагов. Заводится мотор «Мини-Купера», и вскоре становится болезненно тихо.
Камилла остается одна. Она встает из-за стола и принимается за то, что умеет лучше всего, – исправлять то, что, кажется, давно не поддается починке. Она достает нож, чистит картофелину, разрезает ее пополам и опускает в суп. Затем добавляет немного кипятка, пробует снова. Соль уходит не сразу, как и обида, но становится куда терпимее.
Солнце заливает комнаты закатным светом, а на улице накрапывает дождь. Кухонные часы отбивают дробь, но даже спустя полчаса Шона не возвращается. Камилла перебирает возможные причины: очередь в пиццерии, встретила знакомых, заболталась. Это не помогает – волнение только нарастает. От скуки она наматывает круги по дому: присаживается на диван и тут же встает, поправляет занавеску, проверяет телефон – ни сообщений, ни звонков.
Устав от самой себя, Камилла поднимается на второй этаж. Медальон лежит все там же на столике. Она подносит его к уху. В ответ – легкий воображаемый звон, словно где-то вдали скрипнула тонкая пружинка. Она гладит поверхность, убеждая себя, что все в порядке, и аккуратно кладет на место.
Тревога незаметно пробуждает старую привычку. Камилла открывает ящик громоздкого комода в коридоре: спереди – образцово сложенные полотенца, как на витрине магазина. Но стоит просунуть руку глубже, и маскировка рушится: за ними скрывается хаос из спутанной ткани. И больше ничего.
Спустившись на кухню, Камилла приподнимает крышку мусорного ведра. В нем лежат картонные поддоны от полуфабрикатов, смятый чек, пустая упаковка печенья. Пахнет моющим средством и уксусом. И эти запахи возвращают ее в прошлое…
Годы шли, а сценарий не менялся – денег в семье больше не становилось. В пятнадцать Камилла устроилась в паб. Сперва мыла посуду, затем ей позволили выходить в зал: разносить заказы и улыбаться тем, кто не всегда этого заслуживал. Работа официантки приносила больше проблем, нежели денег, но выбор был невелик. Если Камилла возвращалась домой поздно ночью – мать кричала. Если ей не хватало денег на выпивку – криков становилось больше.
Со временем у Камиллы появилась суперспособность, о которой многие в Бюро даже не догадываются: по одному обрывочному сообщению или первому слову в трубке она безошибочно определяла трезвость матери. Однако были и другие вещи – те, на которые приходилось искать ответ.
Так, открывая входную дверь, Камилла гадала, что ее ждет впереди. Если обувь разбросана, то вероятность того, что мама валяется на полу гостиной, стремительно увеличивалась. Иногда знаки были куда яснее. Например, торчащая из прихожей пятка или тело целиком, уснувшее в разлитом пиве прямо на крыльце. В тот период герани доставалось особенно. Возможно, поэтому она выросла такой стойкой.