Gadezz – Похититель картин (страница 20)
Камилла горько смеется и вспоминает, как мечтала сбежать из дома, но смелости хватало лишь на побег в голове. Она путалась в грезах о сцене, как в паутине. Представляла себя в гримерке. Вдыхала фантомные запахи рассыпчатой пудры и лака для волос. Закрывала глаза и слышала аплодисменты зрителей. Но вскоре воображаемое будущее придавливалось стопкой просроченных счетов и маминой стопкой, которая не успевала просыхать. Когда Бюро постучало, то между зыбким будущим актрисы и стабильным окладом выбор уже не стоял.
– Хватит, – шепчет она себе, пытаясь отогнать тени прошлого. – Нечего тебе здесь искать.
Камилла направляется к дивану, но тишину дома сотрясает глухой стук. Она вздрагивает, на секунду застывает и осторожно проходит в прихожую. Ее пальцы привычно смыкаются на рукояти зонта-трости – единственном оружии под рукой. Сквозь витражные стекла входной двери расплывается темная мужская фигура.
– Кто там?
– Полиция. Констебль Меррик, – отзывается знакомый голос. – Все в порядке, мисс О’Брайер?
Она отпирает цепочку, чувствуя, как сердце частит. На пороге стоит полицейский – в его щетине просвечивает седина, а в уголках глаз залегают усталые морщины. Он неловко придерживает под локоть Шону. Мать стоит неустойчиво, будто пол под ее ногами превратился в зыбучий песок. Она криво улыбается, пытаясь вернуть лицу выражение приличия:
– Лучик… Ой, как хорошо, что ты дома. Я… задержалась. Там такая очередь… И представляешь, заболтали.
Камилла смотрит на пустые руки:
– Где пицца, мам?
– Пицца? – Шона растерянно моргает, ее зрачки плавают, не в силах сфокусироваться на лице дочери. – Ах да… Я… То есть мы… Я вернулась за кошельком, а потом… Ты ж знаешь, как бывает.
В этом идеальном городке с туристической открытки Камилла всегда ощущала себя тем самым гвоздем, который не вписался в фасад, – кривым и ржавым. Так и сейчас она прикусывает до боли щеку, чувствуя напирающий гнев, а за ним – сжигающий изнутри стыд.
– Мы… Встретили вашу маму у «Лебедя», – подбирает слова Меррик. – Я подумал, лучше проводить.
– Спасибо, констебль, – Камилла включает отточенную за годы вежливость и заводит мать в дом. – Я разберусь.
– Если что, вы знаете, где меня найти. – Он кивает и отступает к калитке.
Дверь захлопывается. Камилла прижимается к ней спиной, и зонт с грохотом падает из рук на пол. Мамин голос расползается на отдельные фразы, будто голову опустили под воду.
– Лучик, не сердись, я же… Я просто… Давай я сейчас… – Она икает, прикрыв рот рукой. – Я мигом… Еще светло, мы все исправим.
Камилла срывается с места и бежит по лестнице вверх, оставляя за спиной отчаянье, обиду и боль, которые преследуют ее по пятам. Она хватается за перила, чтобы не упасть. Глаза щиплет от слез, и коридор перед ней размывается. В груди предательски жжет то, что, казалось, давно обросло броней, – сердце. Его стук отдает в висках.
Добравшись до ванны, Камилла влетает внутрь и захлопывает дверь. Замок щелкает, как выстрел. Воздуха не хватает, и в горле встает тяжелый ком. Пальцы сводит, она стискивает кулаки – ногти впиваются в ладони, возвращая хрупкий контроль.
По коридору глухо стучат шаги, и Камилла забирается в ванну, цепляется за штору – пластиковые кольца срываются и скачут по плитке, точно бусины с ожерелья. Шона барабанит в дверь, спотыкаясь на каждом слове:
– Лучик, открой… Я… Обещаю, этого… Этого больше не повторится.
Грудная клетка горит, словно ее распахнули настежь. Камилла включает душ и сжимается, как раненая птица, подтягивая колени к груди. Вода забивает ледяные иглы под кожу, путая мысли, и гул по ту сторону двери превращается в белый шум. Она зажмуривается и напевает строчки из детской шотландской песни:
–
Мать скулит за порогом. Камилла продолжает напевать, покачиваясь. Губы двигаются, но слов уже не разобрать. Зубы стучат, а одежда и волосы липнут к телу, вызывая приступ бесконтрольной дрожи.
Она всхлипывает, и ванная комната заполняется синей дымкой. Камилла поднимает голову и встречается взглядом с перепуганным Эшем. Он присаживается у края ванны – бледнее обычного.
– Уходи, – шепчет она, а губы едва слушаются. – Я тебя не звала.
Эш протягивает к Камилле ладонь. Почти касается влажной щеки, и на ней отпечатываются блестящие паутинки инея.
– Ошибаешься.
Камилла облокачивается о край ванны, обнимая себя руками. Последний солнечный луч пробивается сквозь маленькое окно, и комната погружается во тьму.
Руби долго ворочается в кровати, но сон так и не приходит. Наконец сдавшись, она накидывает куртку поверх пижамы, надевает ботинки и спускается из квартиры на первый этаж. Если редкие прохожие и оборачиваются, она не обращает на них никакого внимания. Все ее мысли заняты горой отчетов и делом о пропавшей картине, которое висит над Бюро как заточенное лезвие гильотины.
Астрид гоняет записи с камер наблюдения. Ее задача: вычленить из видеопотока все, что не вписывается в понятие «нормальность». Руби понимает: стандартная оптика не способна зафиксировать аномалию, поэтому надо искать косвенные признаки: мерцание ламп, цифровые помехи и подозрительных посетителей. Отоспавшись, Астрид изучит владельцев, реставрации, оценки и газетные упоминания.
На Руби хвосты: просмотреть акты перемещений полотна, дозвониться до страховой и перевозчика, а к вечеру важно понять, куда двигаться дальше. Как и всегда, команда берет на себя то, что обычно не назовешь героизмом, но именно эти дела удерживают Бюро на плаву. А пока ее ближайшая цель – умотать себя настолько, чтобы без сил рухнуть на диван и проспать до самого утра…
Проблема со сном – давняя для Руби история. Отчасти ее подкосил рваный ритм жизни, отчасти – исчезновение отца. Но главная причина – цена, которую платят все девианты за дар. Свой Руби распознала в одиннадцать: стоило коснуться спящего – и вот она уже бредет по лабиринтам его памяти, отпирая двери, не предназначенные для чужих глаз. А следом неизменно приходила расплата, сравнимая с прямым ударом в челюсть.
Кошмары приходят не из темноты, а изнутри, когда ее собственный сон выворачивает мир наизнанку. В самом начале было сложнее всего. Стоило закрыть глаза, и реальность проваливалась, как крышка старого люка. Руби падала в мясорубку собственных страхов – на самое дно ее темных мыслей.
Сперва это был ее дом. Во сне казалось, что на него обрушился ураган: обои свисали клочьями, полы покрывала пыль, а сквозь выбитые окна текла черная, плотная, точно мазут, жидкость. Где-то за стенами протяжно завывал ветер. Весь мир пронизывали чернильные вены, которые тянулись из углов, высасывая из пространства жизнь. Воздух отдавал затхлостью, а сквозняк пробирал до костей.
Кошмары ходили за Руби по пятам. В одних она снова и снова оказывалась в заброшенном доме и проваливалась сквозь пол. В других – в темноте исчезал окружающий мир.
На лекциях Министерства, стоило ей клюнуть носом, аудитория вокруг покрывалась ржавчиной, металлические шкафы чернели, как после пожара, а потолок провисал, будто его сгрызла невидимая плесень.
В метро поезд превращался в раздавленную консервную банку, которая сошла с рельсов много лет тому назад и так и осталась гнить.
В автобусе, в гостиной – неважно. Сон касался ее – и мир умирал.
С возрастом она научилась контролю – через дзюдо и джиу-джитсу. Руби смогла возвести внутреннюю преграду, которую отодвигала только усталость. Кошмары отступили, но не ушли насовсем. Затаились в самом темном углу ее спальни и наблюдали, выжидали, испытывали, когда механизм даст осечку.
Холод пробирается за воротник и возвращает Руби в реальность. На улице моросит дождь – мелкий, как через сито. Капли стекают за шиворот узкими дорожками, и Руби переходит на трусцу, сворачивая в переулок. У двери Бюро звякают ключи. Она подносит связку к замку и застывает на месте: дверь не заперта.
Сперва Руби списывает все на забывчивость миссис Черри, но логика подсказывает: эта женщина держит в голове сроки сдачи отчетов; помнит, кто из команды кладет два сахара в чай, а у кого непереносимость лактозы; уходит последней и всегда дергает ручку дважды.
Руби включает фонарик на телефоне, толкает дверь и делает шаг вперед. Она двигается медленно, освещая каждый угол, где может притаиться опасность. На полу – мокрые следы, будто кто-то только что вошел с улицы. И вдруг…
В дальней части коридора разбивается стекло. К ногам приливает кровь. Руби перемахивает через стойку в приемной, подхватывает спицу для вязания и бежит на звук. Пролетая дверь за дверью, она проскальзывает по инерции чуть дальше, но удерживается и вваливается в кабинет отца. Фонарик сразу выхватывает картину: распахнутое окно, ветер тормошит шторы, вокруг – россыпь осколков. Темная фигура уже вылезает наружу.
Руби бросается вперед. Ее пальцы, привыкшие к жестким захватам на татами, впиваются в чужую штанину у щиколотки. Незнакомец хрипит, теряя опору. Она рывком тащит его обратно и вонзает спицу в бедро – ей нужно преимущество. Он шипит от боли, разворачивается на узком подоконнике и всей тяжестью толкает ее ладонями в грудь, вышибая воздух. Руби падает на спину, ударяется затылком о край стола, но, кряхтя, рывком поднимается.