Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 69)

– Мы осмотримся сами, если хотите, тётя Мария, но мы… – Хелена смолкает, но в глазах у неё столько же вопросов, сколько и у остальных детей.

Они не знают, почему тётя Ханья так долго пыталась бросить курить или почему тётя Ирена всегда носит на шее золотой крестик. Почему дядя Исаак иногда сидит один и еле слышно шепчет, что это мог быть любой из нас. Почему дядя Франц настаивает на том, чтобы еда никогда не пропадала зря, ведь все они были ходячими скелетами, каждый из них. Почему дядя Матеуш носит в бумажнике выцветший клочок бумаги. Почему тётю Марию мучают головные боли и иногда она просыпается посреди ночи, давясь воплем «Да, герр лагерфюрер…».

Наши дети знают так мало, но им хочется знать так много.

Матеуш целует меня в щёку и присоединяется к остальным. Когда я снова смотрю на ворота, боль пронизывает мою голову и я чувствую, что могу утратить контроль. Это бремя слишком ужасно, чтобы о нём говорить, но в то же время его необходимо предать огласке. История – это гроссмейстер, и только наблюдая за её игрой, ученик может совершенствоваться.

Я жду, чтобы приступ боли прошёл, а затем перевожу взгляд с Ирены на Ханью.

– Вы останетесь со мной?

Ханья переплетает наши пальцы.

– Мы когда-нибудь покидали тебя, шиксе?

Много лет назад я в одиночку столкнулась лицом к лицу со своим прошлым. Сегодня я встречусь с прошлым вместе с теми, кто помог мне пройти через это. Мы с Иреной и Ханьей идём через ворота, и наша семья следует за нами.

Мы идём медленно, по пути рассказывая о пережитом. Когда мы поворачиваем направо, к плацу, в моём сознании мелькают бесчисленные шахматные партии и мёртвое тело Фрича, но теперь видения не мучают меня. Когда я иду по каменистой, неровной дороге мимо знакомых зданий из красного кирпича, ноги сами ведут меня к нужному месту.

Внутри блока № 11 мы спускаемся по лестнице в камеру № 18. Моя семья слышала много историй об отце Кольбе, но ни одна из них не рассказывала о том, как я навещала его в этой камере. Поначалу произносить слова трудно; но затем они приходят сами, слетая с моих губ, как бусины чёток, скользящие между пальцев. Когда я заканчиваю, все ждут меня снаружи, а я задерживаюсь в камере, держа чётки отца Кольбе, слушая его молитвы и гимны, которые принесли свет и утешение в это место тьмы и отчаяния. Я лезу в сумочку и достаю свои детские чётки, которые Ирена нашла в квартире моей семьи. Я просовываю их за решётку. Отец Кольбе отдал мне свои, так что будет справедливо, если я отплачу ему тем же.

Оказавшись снаружи, мы стоим перед блоками № 10 и № 11, лицом к открытым железным воротам внутреннего двора, где я стояла в свой первый день. В тот день я разговаривала с заключённым, который загружал телами грузовик.

Вот и стена. Она новая, потому что прежнюю снесли, а эта покрыта цветами, камушками, молитвенными карточками и памятными вещами. Серая, она так заметно выделяется на фоне красного кирпича. Когда мы входим во двор, их имена эхом отдаются при каждом шаге.

Мама. Тата. Зофья. Кароль. Отец Кольбе.

Мы останавливаемся в нескольких метрах от стены, и я закрываю глаза. Как я по ним скучаю.

– Ой, извините. – Девочка, американка, извиняется, что заслонила мне обзор, пытаясь сфотографировать стену. Она отступает назад, кажется, не заметив, что мои глаза всё равно были закрыты.

– Всё в порядке, – отвечаю я по-английски, и её глаза округляются. У меня приличный английский, но, несмотря на много лет, проведённых в Америке, я не могу избавиться от сильного польского акцента, который до сих пор присутствует в моей речи. Ханья вдоволь веселится, говоря, что мой английский так же плох, как и идиш.

Девушка смотрит на моё предплечье, – я невольно закатала рукав, чтобы провести пальцами по шрамам от сигаретных ожогов. Когда она замечает мою татуировку, её глаза распахиваются ещё шире. Я изучаю её, а она изучает меня. Она так молода.

– Сколько тебе лет?

Вздрогнув, девочка опускает глаза, возможно, смущённая тем, что её застукали за разглядыванием, но мой голос, должно быть, убеждает её, что я не сержусь. Она заправляет выбившуюся прядь светлых волос за ухо и застенчиво отвечает:

– Четырнадцать.

Я провожу большим пальцем по номеру заключённого, 16671.

– Мне тоже тогда было четырнадцать.

Девочка стоит рядом с моей семьёй и наблюдает, как я приближаюсь к стене. Копаюсь в сумке, отодвигаю в сторону сложенную полосатую униформу. Обычно я храню её дома в коробке, но сейчас мне захотелось взять её с собой. Под знакомой одеждой я нахожу то, что ищу, – копию семейного портрета, который Ирена сохранила много лет назад. На обороте я написала наши имена, даты рождений и дату казни моей семьи. И у меня с собой их чётки.

Некоторые говорят, что жизнь, которую я вела почти четыре года, вообще не была жизнью, но я в это не верю. Это была не та жизнь, которую я бы пожелала хоть кому-либо, но всё же это была жизнь. Моя жизнь. И она стоила того, чтобы за неё бороться.

Даже по прошествии стольких лет я не чувствую, что всё кончено. Ещё нет. Но сейчас, стоя здесь, в месте, которое было моим самым безжалостным противником, я чувствую, что игра, в которую я играла, подходит к концу. Пришло время сделать последний ход.

Я опускаюсь на колени, кладу семейный портрет перед стеной и придавливаю его оставшимися четырьмя чётками и камешком из моего шахматного набора. Пешка. Я возношу молитву за мою семью, за отца Кольбе, за евреев и всех, кто пострадал и отдал свои жизни во время той ужасной, кошмарной войны. Ирена и Ханья встают рядом с обеих сторон. Когда я беру их за руки и поднимаюсь, жду, что накатит головная боль, дрожь, нахлынут воспоминания, но на этот раз ничего не происходит.

Шах и мат.

«Никто в мире не может изменить Истину. Что мы можем и должны делать, так это искать истину и, отыскав, служить ей. Настоящий конфликт – это внутренний конфликт. Помимо оккупационных армий и гекатомб лагерей смерти, в глубине каждой души есть два непримиримых врага: добро и зло, грех и любовь. И какой толк от побед на поле боя, если мы сами оказываемся побеждёнными в сокровеннейших местах наших сердец?»

От автора

Ниже содержится очень важная информация и серьёзные спойлеры. Прошу вас прочитать это, но не раньше, чем прочтёте саму книгу. Вас предупредили!

Во-первых, хочется обозначить, что Аушвиц, описанный в этом романе, не является полностью достоверным изображением реального лагеря. При работе над книгой я в значительной степени опиралась на «Хронику Аушвица» Дануты Чех и «Анатомию лагеря смерти Аушвиц» Исраэля Гутмана и Майкла Беренбаума, но в романе допускала необходимые сюжету художественные вольности, некоторые из которых подробно описаны ниже. Я надеюсь, что эта книга побудит вас глубже погрузиться в исторические источники. Аушвиц – это место, где жили, страдали и умирали реальные люди – более миллиона людей, – подавляющее большинство которых были европейскими евреями. Мне самой довелось ступать по той земле, и у меня нет слов, чтобы описать пережитое – горе, жестокость и несправедливость, но в то же время храбрость и стойкость жертв. К сожалению, существует мнение, что Холокоста никогда не было, несмотря на горы свидетельств, доказывающих обратное, и очевидцев, которые всё ещё живы. Следует помнить, что Вторая мировая война закончилась менее чем за восемьдесят лет до публикации этой книги. Не так уж давно. Пожалуйста, обратитесь к выжившим, к их свидетельствам, слушайте их и учитесь у них. Пожалуйста, расспросите экспертов мемориала и музея Аушвиц-Биркенау, Яд ва-Шем, Мемориального музея Холокоста Соединённых Штатов и многих других музеев, создатели которых посвятили свою жизнь тому, чтобы мир узнал об этих ужасах. Пожалуйста, помните.

Эта книга началась со святого Максимилиана Кольбе, одного из моих любимых святых. Отец Кольбе был монахом-францисканцем и польским католическим священником, который укрывал евреев в своём монастыре и публиковал антинацистские материалы. Он был арестован и отправлен в Аушвиц в 1941 году; начиная с 1939 года Аушвиц был трудовым лагерем для политических заключённых-мужчин, а когда было принято Окончательное решение еврейского вопроса – нацистский план геноцида евреев, – с 1942 года он превратился в лагерь уничтожения еврейского народа. Согласно показаниям очевидцев, отец Кольбе оказывал положительное влияние на своих сокамерников, всегда их поддерживал, а в конечном счёте предложил заменить собой одного из десяти человек, выбранных начальником лагеря Карлом Фричем для казни голодной смертью за побег одного из заключённых. Я многое узнала о Максимилиане Кольбе из биографии Патриции Трис «Человек для других».

Вначале у меня была идея написать роман о девочке-заключённой, посещавшей отца Кольбе в камере № 18 блока № 11, где он провёл две недели без еды и воды, прежде чем получил смертельную инъекцию. Эта девочка остро нуждалась в нём, настолько сильно, что была готова пойти на риск ради этих встреч, чтобы попытаться утешить его так же, как, я чувствовала, он утешал её. Поскольку женщин не отправляли в Аушвиц до марта 1942 года, когда прибыла первая группа евреек, я задалась вопросом, смогу ли я придумать способ сделать этот невозможный сценарий возможным.