Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 68)
Лёгкая головная боль возвращается, когда я обдумываю то, что собираюсь сказать. Делаю небольшой вдох, чтобы облегчить боль.
– Вы обе заслуживаете моих объяснений, и я хочу рассказать вам всё, но пока не знаю, смогу ли. Я обещаю, что продолжу пытаться.
– Когда будешь готова, шиксе, – говорит Ханья, беря меня за руку.
Ирена кивает:
– И ни минутой раньше.
Я хочу сказать ещё что-то, но слова не идут с языка, и я не мучаю себя. Вместо этого я притягиваю к себе своих подруг, и разбросанные осколки моей жизни перестают иметь значение. Когда наши руки переплетаются, спокойствие рассеивает хаос, и моё сердце обретает дом. Вместе мы поможем друг другу собрать все выпавшие осколки.
Мы возвращаемся в гостиную, и все садятся широким кругом вокруг журнального столика. Напротив меня Ханья, а по бокам от неё – Адам и Яков. Ирена сидит рядом, Хелена у неё на коленях, Франц устраивается поблизости. Исаак и госпожа Сенкевич сидят на диване, наблюдая, как мы с Ханьей расставляем фигуры.
– Это конь, – восклицает Адам, поднимая чёрного коня.
– Верно. Там должно быть два чёрных, ты можешь поставить одного сюда, а другого сюда. – Ханья указывает на клетки b8 и g8. Хелена внимательно рассматривает выбранную ею фигуру и показывает её Ирене:
– Башня.
– Это называется ладья, такие фигуры стоят по углам. – Я указываю на нужные клетки. – Ты можешь поставить две белые ладьи по углам на моей стороне, а две чёрные – на стороне тёти Ханьи.
– Как выиграть в этой игре? – спрашивает Яков, ставя последнего слона Ханьи на место.
– Единственный вопрос, на который я знаю ответ, – говорит Ирена. – Нужно поставить противнику шах и мат.
Я ставлю последнюю пешку.
– Смотри за нашей игрой, Яков, и через несколько минут я покажу тебе шах и мат.
– Ой вей, уже злорадствуешь, Мария? – спрашивает Ханья, сверкая вызывающей улыбкой. – Рановато, даже для тебя.
В начале игры мы с Ханьей объясняем правила нашим любопытным зрителям. Дети наблюдают за доской с широко раскрытыми глазами, попутно задавая вопросы и наперебой выкрикивая предположения о наших следующих действиях. Когда мы доходим до эндшпиля, я делаю свой последний ход, объясняю его фатальность для Ханьи и улыбаюсь ей.
– Шах и мат, бобе. И, только ради тебя, – это всё злорадство, которого ты от меня дождёшься.
Она хихикает:
– Отличная игра, шиксе. Твоя очередь, Ирена. – Она усаживает сыновей к себе на колени, позволяя Ирене занять место напротив меня. Ирена выглядит напряжённой.
Как только малыши расставляют фигуры, мы начинаем игру. Я разрешаю Ханье подсказывать – в конце концов, это первая игра Ирены. Возможно, мне и нравится побеждать, но ещё больше мне нравится бросать вызов. Пока мои пальцы перемещаются по знакомой доске, разрабатывая стратегию, планируя и предсказывая следующий ход, я чувствую себя собой больше, чем за всё время с момента освобождения. А главное – я чувствую себя живой.
Я жива. Я в безопасности. И я свободна.
Игра, в которую я так долго играла, всё ещё кажется незаконченной, но, когда я училась играть в шахматы, одним из лучших советов, которые дал мне тата, было не торопиться. Обдумывай каждый ход, и, когда придёт время, – ходи.
Из почвы невообразимых страданий и мучительных потерь вырастает особый вид жизнестойкости, присущий только тем, кто смог их пережить. Каждое постукивание шахматной фигуры по доске, шёпот и наполняющий комнату раскатистый смех посылают лучик тепла в моё сердце. Это голоса, которые зло пыталось заставить замолчать, голоса храбрости, доброты, силы, интеллекта. Голоса жизнестойкости. Те, кого терзает ненависть, будут исцелены любовью, а сила духа и открытое сердце проведут их сквозь тьму к жизни за её пределами.
Эпилог
Освенцим, 12 октября 1982 года
Вот это место. Место, в которое я и не думала возвращаться.
Мы не были в Европе с тех пор, как эмигрировали в Нью-Йорк спустя несколько месяцев после окончания войны. Вместе мы выжили; вместе оказались здесь. Хотя головные боли и воспоминания донимали меня реже с тех пор, как я рассказала своим друзьям, почему вернулась в Аушвиц после побега, мы старались не говорить о том, что произошло во время войны. Мы пережили это однажды, и этого было более чем достаточно. Но несколько месяцев назад, планируя поездку в Ватикан на канонизацию отца Кольбе, Ханья предложила посетить и Варшаву, и тихий шёпот прошелестел, что мне нужно вернуться туда. Громкий голос запротестовал, но я прислушалась к шёпоту. Я всегда так делаю.
Ранним утром опускается лёгкий туман, моросит дождь. Прошло тридцать семь лет с тех пор, как я стояла на этом самом месте – восемнадцатилетняя девушка, истерзанная, сломленная и отчаянно жаждущая справедливости, и сорок один год с тех пор, как я впервые оказалась здесь – четырнадцатилетний ребёнок, который понятия не имел, какие ужасы ждут его за воротами, теми же самыми, что смотрят на меня сейчас издалека.
ARBEIT MACHT FREI.
Я достаю из кармана чётки отца Кольбе и провожу пальцами по бледно-голубым бусинам. Они потускнели за долгие годы пользования, но это до сих пор одна из самых ценных моих вещей. Я сжимаю в руке серебряный крестик, вспоминая ту ночь, когда отец Кольбе – ныне святой Максимилиан Кольбе – нежно вложил его в мою ладонь. Те первые недели в Аушвице были самым мрачным временем в моей жизни; чётки принадлежат человеку, который дал измученной девочке мужество жить, бороться и спастись.
Убрав чётки, я делаю глубокий вдох. Холодный воздух заполняет лёгкие, отгоняя воспоминания, вторгающиеся в мой разум. Воспоминания придут. И когда это случится, я не побоюсь с ними встретиться.
Мимо проходят туристы со всего мира, перешёптываясь на своих языках, фотографируя, задавая вопросы и слушая экскурсоводов. Вместо того чтобы пройти через ворота, я отправляюсь в путь на запад длиной в три километра, который проходила уже много раз. Гид убеждает меня дождаться шаттла, который курсирует между лагерями, но я качаю головой. Если я могла пройти это расстояние голодным и избитым ребёнком, то смогу пройти его и будучи здоровой женщиной средних лет.
Я добираюсь до женского сектора в Биркенау и иду, не останавливаясь, до своего блока. В отличие от некоторых других бараков, мой не был разрушен. Когда я вхожу, мне навстречу идут несколько туристов. Я иду по неровному полу до той койки, где мы с Ханьей провели так много ночей, прижавшись друг к другу и дрожа от безжалостного холода. На деревянных досках покоятся роза и камень – в память об умерших.
Сделав глубокий вдох, я опускаюсь на колени рядом с расшатанным кирпичом и вынимаю его. Рука, держащая его, – бледная, чуть розовая, слегка морщинистая, местами усеянная пигментными пятнами и покрытая старыми шрамами. Сколько раз она сжимала этот кирпич; в те дни моя рука была серой, с потрескавшейся кожей, покрытой мозолями, царапинами и синяками, неузнаваемой под слоями грязи. Всё так изменилось.
Открыв углубление в земле, я заглядываю внутрь. Вот он, в точности такой, каким я его оставила. Мешочек для драгоценностей, в котором я хранила шахматные фигуры.
Трясущимися руками я высыпаю камешки и веточки себе в ладонь. Всё на месте. Задумчивая улыбка играет на моих губах, пока я раскладываю фигуры на своей старой койке; затем я возвращаю мешочек в тайник и снова накрываю его кирпичом.
Я возвращаюсь в главный лагерь пешком, но останавливаюсь, прежде чем пройти через ворота. Я уже чувствую, как начинает колотиться сердце. Я не уверена, что смогу заставить ноги двигаться дальше. Пока я колеблюсь, с двух сторон от меня появляются две женщины, и мне не нужно поворачиваться, чтобы узнать их. Моё сердце всегда узнает тех, кто держит его частички вместе.
– Вам не обязательно было приходить.
– А тебе не обязательно делать это в одиночку. Мы решили дать тебе возможность передумать.
Нежное тепло разливается внутри, и я поворачиваюсь к Ирене, убирающей со лба выбившуюся прядь волос. Её локоны окрашены в каштановый цвет, чуть темнее натурального. По словам Ирены, седина, которая настигла всех нас, её чертовски старит. С другой стороны от меня Ханья поправляет свой плащ. Её глаза, обрамлённые морщинками в уголках, мерцают даже в этом мрачном месте. Она не уйдёт, даже если я прикажу.
До моих ушей снова доносятся шаги. Когда идущий оказывается рядом, я целую его в губы. Если задержусь в его объятиях чуть дольше, то уже не смогу высвободиться. Я тут же отстраняюсь.
– Мацек, – начинаю я, но тут же замолкаю, встретившись взглядом с такими знакомыми голубыми глазами. Слова застревают у меня в горле. Этот взгляд, который всегда видел настоящую меня; этот взгляд – моё пристанище на протяжении стольких трудных лет, приносящий во тьму вспышки света. Этот взгляд и все те мгновения, вновь обретённые мною, когда я ступила на американскую землю.
– Ты действительно думала, что мы останемся в Варшаве, пока ты будешь здесь одна? – спрашивает Матеуш с лёгкой улыбкой. Весёлость исчезает, когда он бережно проводит рукой по моему покрытому шрамами плечу и шепчет: – Мы редко чем-то делились, Мария. Все мы. Не пора ли это изменить?
Он оглядывается через плечо, и я, проследив за его взглядом, обнаруживаю нашу семью, стоящую в нескольких метрах. Когда мы поворачиваемся к ним, Яков и Адам, разговаривающие на идиш, замолкают. Исаак и мой сын Макс, нахмурив брови, осматриваются по сторонам, в то время как моя дочь Марта перестаёт расхаживать взад-вперёд и поворачивается к нам. Хелена стоит между Мартой и Францем, она делает шаг в нашу сторону.