Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 64)
Глава 36
Пщина, 6 мая 1945 года
Статье в газете почти неделя, и я уже выучила её наизусть. Я читаю её каждый день, убеждая себя, что мне это не приснилось. Адольф Гитлер покончил с собой. Фюрер мёртв. Ещё один преступник покончил с собой, чтобы не сталкиваться с последствиями своих ужасающих поступков.
Я всё ещё зла на Фрича за то, что он сделал. Я провела целую неделю в постели, размышляя об этом, хотя в моих размышлениях не было никакого смысла. Порой я просто не могла не думать об этом. Никто не говорил со мной о нём, но на следующий день после самоубийства Фрича я подслушала, как Ханья и Ирена обсуждают то, что они сделали. Франц вернулся в Аушвиц и сжёг стол, стулья, шахматный набор и тело Фрича. Он избавился от пепла в месте, которое не стал раскрывать даже Ирене. Он сказал лишь, что оно находилось далеко от жертв Аушвица. Поскольку Фрич должен был находиться на передовой, его исчезновение спишут на гибель в бою. Никто не будет скучать по нему, и никто его не найдёт.
Он ушёл из этого мира, но не от меня. Я вижу его лицо, слышу его голос.
Я резко встаю с кровати, чтобы выбросить из головы его насмешки. Всё было так, как сказала Ханья, – когда я отказалась покидать постель, она поделилась, что её тоже не оставляют воспоминания –
Может быть, нам не суждено оставить прошлое позади. Может быть, нам суждено взять это с собой, чтобы присоединиться к остальным и нести наше общее бремя вместе. Может быть, именно так мы обретём покой.
Положив очередную вещь в раскрытый чемодан на полу, я смотрю на одежду, сваленную кучей на кровати. Все уехали в город, но я осталась, чтобы закончить сборы. Я поднимаю сложенную лагерную форму. Ещё одна вещь, на которую я смотрю каждый день. Она так и лежала в изножье кровати с тех пор, как я сняла её. Ирена много раз говорила мне убрать
Когда я беру форму в руки, она расправляется. Она стала ещё тоньше, чем была в самом начале, – почти прозрачная. Серые и синие полоски потускнели и износились, подол и манжеты на рукавах обтрепались, ткань превратилась в лохмотья, облепленные грязью. Белая полоска с выведенным чёрным номером заключённого выцвела и замызгалась, как и красный треугольник, и заглавная буква «П». До середины спины идёт шов – я зашила разрыв после порки. Внутри прощупываются карманы, которые я пришивала на протяжении многих лет для товаров с чёрного рынка, но мой любимый карман – с клапаном на пуговицах. Тот, что для чёток отца Кольбе.
Я закатываю рукав своего халата, чтобы пробежаться глазами по шрамам и тёмным чернилам, которые так заметно выделяются на фоне моей бледной кожи.
Знакомая боль пронзает висок. Сосредоточившись на медленном, ровном дыхании, я прижимаю пальцы ко лбу, чтобы подавить её. Через мгновение приступ проходит.
Я начинаю сомневаться, смогу ли вообще когда-нибудь это сделать.
Кто-то стучит в дверь, поэтому я прикрываю предплечье, складываю форму и засовываю её под платья, брюки и юбки, которые уже побросала в чемодан. Скорее всего, это Ханья, ведь Ирена всегда врывается без стука. Я поплотнее запахиваю халат и приглашаю посетителя войти.
В комнату входит Матеуш. Он держится на расстоянии, тень щетины подчёркивает заострившиеся скулы. Я не видела его с тех пор, как пошатываясь прошла мимо, ввалившись в фермерский дом – всё ещё в шоке, забрызганная кровью Фрича. Как и обещал, он пришёл попрощаться с дорогим другом, но его встретила девушка, которая использовала его, его доброту, его доверие. Во взгляде, которым он окинул меня, смешались беспокойство, замешательство, шок, печаль, боль предательства, – меня разбило вдребезги, и я сделала с ним то же самое. С того дня Матеуш ни разу не пытался навестить меня, и я, конечно, не просила его прийти.
На мгновение я теряюсь, не знаю, что сказать; но мне кажется, я догадываюсь, зачем он здесь.
– Ты ещё не уехал в Америку? – спросила я. Слава богу, благодаря чемодану мне есть на что перевести взгляд.
– На следующей неделе. Франц сказал, что завтра отвезёт тебя в Варшаву, поскольку первоначальный план… – Он делает паузу, как будто ничто не может должным образом отразить то, что произошло с первоначальным планом: – …изменился, – находит он наконец нужное слово.
Простой финал, который подводит итог всему, что произошло – с первоначальным планом, со мной, с ним. С нами.
Он ждёт, возможно, полагая, что сказанного достаточно, чтобы я объяснила, почему это произошло. И, возможно, это мой шанс спасти последние из оставшихся у нас мгновений. Но для этого требуется разыграть сложнейшую партию. Я прочищаю горло.
– Я тут вожусь с этим ужасным чемоданом. С твоего позволения, мне нужно это закончить. – Я роюсь в ящиках комода, делая вид, что раскладываю вещи.
Тишина угнетает. Часть меня хочет, чтобы Матеуш высказал то, что у него на душе, но другая часть предпочла бы навсегда застыть в этом моменте и не переходить к следующему.
– Я бы не отдал тебе то письмо, если бы знал о его содержании.
Хотя я ждала этих слов, они что-то будят во мне, подталкивая к знакомому краю. Задвинув ящик комода, я поворачиваюсь к нему лицом.
– Не тебе было решать. Письмо было моим.
– Ты всё это спланировала с самого начала, да? Зачем ты впутала меня?
– Я доверяла тебе, и мне нужна была помощь.
– И я доверял тебе, но ты лгала мне. На протяжении многих лет.
Он молчит, вероятно, ожидая, что я признаю или опровергну его слова, но я этого не делаю. Нет необходимости подтверждать то, что он и так знает. Может быть, он надеется увидеть какие-то крупицы раскаяния.
Когда я не реагирую, Матеуш подходит ближе, окаменев от напряжения.
– Ты сказала, что была напугана. Ты никогда не говорила, что собираешься встретиться с Фричем лицом к лицу. Я помог тебе найти его, я отдал тебе его письмо, потому что думал, что это принесёт тебе душевное спокойствие, но ведь ты могла умереть! Неужели ты этого не понимаешь?
– Я должна была это сделать.
– Но зачем? Какую ложь ты попытаешься выдать за правду на этот раз?
Его резкий тон ещё больше распаляет мою ярость.
– Тебе не понять.
Матеуш качает головой и пятится к двери, как будто не видит смысла продолжать этот разговор.
– Ну что ж, Мария, ты нашла Фрича. Ты получила, что хотела.
Этого достаточно, чтобы пробудить воспоминания. Я вижу тела моих родных, смиренно протянутую руку отца Кольбе, ожидающего инъекции, хлыст, с которого капает моя кровь, шахматную доску на площади для перекличек, хищную улыбку Фрича, я слышу его насмешки, чувствую всем телом невыносимые страдания, которым он меня подвергал, насилие и ярость, которые он на меня обрушивал, а затем слышу крик – тот самый, что постоянно застаёт меня врасплох в момент осознания, что кричу я сама.
– То, что хотела? Ты думаешь, я этого хотела? Все, кого я любила, были убиты из-за него!
Я поворачиваюсь и позволяю халату соскользнуть с плеч, обнажая спину до бёдер. Свист кнута звенит у меня в ушах, в то время как мои прерывистые крики отмечают боль от очередной рваной раны,
Резкий вдох Матеуша отрывает меня от раскалённой пыльной земли на плацу и возвращает обратно – я стою полуголая в холодной спальне. Я прикрываюсь и снова поворачиваюсь к нему лицом. Он смотрит на меня так, словно видит в первый раз.
– Я не буду придумывать оправдания, потому что у меня нет ни одного, и не проси меня объясниться. Я не могу. Даже с Иреной или Ханьей.
Мой голос дрожит; боль закрадывается в голову. Ярость и боль стали такой же частью меня, как эти шрамы.
Я отступаю к окну и жду, когда Матеуш скажет, что мои слова недостаточно убедительны, потребует объяснений, напомнит, что я многим ему обязана, учитывая тяжесть моего обмана. Я жажду его ярости, жажду чего-то, что заставило бы меня возненавидеть его так же сильно, как он – без сомнений! – ненавидит меня. Но когда он говорит, в его голосе нет ни ярости, ни ненависти:
– Может быть, ты не сможешь объясниться сегодня или завтра. Но когда-нибудь слова прозвучат, и когда это случится, мы будем готовы их выслушать.
Твёрдый подоконник под моими пальцами. Прижавшись лбом к стеклу, я ощущаю, какое оно гладкое и холодное. Внезапные рыдания берут меня в яростные тиски; продолжая сжимать подоконник, я опускаюсь на колени. Руки Матеуша прикасаются к моим плечам и поднимают меня на ноги. Мне следовало бы отшатнуться, но вместо этого я падаю в его объятия.
Мы на противоположных концах пропасти, которая никогда не исчезнет. Этого не случится, ведь последние несколько лет нашей жизни так разительно отличаются друг от друга. И пусть я не могу помочь ему понять меня, кажется, что эта пропасть слегка уменьшилась.
– Всё, чего я хотел, – это чтобы ты обрела покой, – шепчет он, когда я поднимаю голову, вытирая влажные щёки.
– Я близка к этому. И если бы я могла пройти всё это снова, есть только одна вещь, которую я бы изменила, Мацек. – Я подавляю внезапную дрожь в своём голосе и поднимаю на него глаза: – Я бы никогда не поступила так с тобой.