Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 63)

Я не ожидала, что они поймут меня. Да и как можно? Это касалось лишь меня и Фрича. Я не хотела подвергать своих друзей опасности, и я бы не позволила им остановить меня. Но я должна была это сделать – наконец услышать правду, добиться справедливости для моей семьи, привлечь Фрича к ответственности, положить конец кошмару, в котором я жила последние четыре года. Встреча с ним один на один меня не волновала. У меня было много безрассудных поступков в прошлом.

– Со мной всё будет в порядке, – ответила я на невысказанные вопросы Франца.

И это не было ложью. Перед тем как выйти из дома, я прихватила пистолет Ирены.

Глава 35

Аушвиц, 20 апреля 1945 года

Когда мой палец касается спускового крючка, Фрич отводит плечи назад, как бы приглашая пулю вонзиться ему в грудь. Одна пуля – и мне не придётся проходить через судебный процесс и пытаться рассказать о том, что здесь произошло. Я похороню воспоминания, и они останутся погребёнными навечно, всё будет кончено. Я просто хочу, чтобы это поскорее закончилось.

Но пуля не входила в мою стратегию.

Убийство Фрича не входит в мои планы; это никогда не входило в мои планы. Он заслуживает того, чтобы провести остаток своей жизни, расплачиваясь за то, что он совершил. Сейчас Франц, должно быть, уже вернулся на ферму, где Ирена и Ханья потребуют сказать, куда он меня отвёз. Они подумают, что что-то не так, и поедут следом. Я достаточно долго занимала Фрича. Мои друзья уже в пути, я знаю, это так. Как только они приедут, мы доставим Фрича к одному из знакомых Франца, у которого есть полномочия официально арестовать его. Он сознается в каждом злодеянии и столкнётся с последствиями.

Или же я могу просто застрелить его.

Я крепче сжимаю пистолет, чтобы сосредоточиться на боли, а не на непреодолимом желании нажать на спусковой крючок. Признания достаточно, чтобы выиграть судебный процесс. В моих показаниях не будет необходимости. Я провела всё время своего заключения в ожидании этой игры, и я буду контролировать игровое поле. Я не могу проиграть сейчас.

– Сделай это.

Тихий голос почти заставляет меня передумать, но я сопротивляюсь этому желанию. Ещё несколько минут. Я поддерживала его интерес в этом лагере почти восемь месяцев. И мне удастся выиграть ещё несколько минут. Мои друзья будут здесь прежде, чем я ему надоем, я уверена в этом.

– Положи свой пистолет на землю и закончи игру. – Дрожь в моём голосе – сильнее, чем когда-либо прежде, из-за чего мои слова звучат скорее как мольба, чем требование, но я не свожу с него глаз.

Фрич не реагирует. В его глазах, внимательно следящих за мной, загорается уже знакомый голод, я стискиваю пистолет обеими руками. Я продолжаю целиться куда-то в область груди, борясь со сбивчивым дыханием, но всё же с некоторым усилием убираю палец со спускового крючка.

Ещё пара минут.

Его смешок нарушает жуткую тишину.

– Чего ты ожидала, придя сюда, заключённая 16671? Всё это время ты планировала заключить меня под стражу и выбить признание в суде? Для этого бы потребовалось, чтобы я подчинился твоим желаниям, но ты забыла одну очень важную вещь, бесполезная мелкая польская сука. – Он подходит ближе и улыбается: – Я не подчиняюсь приказам.

Он достаёт пистолет из кобуры прежде, чем я успеваю моргнуть.

Боль в моей голове ослепляет, и я слышу крик – должно быть, мой собственный, – пока нажимаю на спусковой крючок. Два выстрела следуют друг за другом, затем меня забрызгивает тёплой кровью.

Дым и кровь, такие знакомые запахи, обволакивают и душат меня, я жду, когда придёт боль, но ничего не чувствую. Это не моя кровь. Я не ранена, а Фрич, как и многие другие, кто стоял на этой проклятой земле, лежит на спине в луже собственной крови, мёртвый.

Нет, нет, нет, это не может закончиться так.

Ручейки крови и дождевой воды бегут по шахматной доске, фигуры раскрашены крошечными багровыми капельками. Взмах моей руки, и доска падает на землю, где ломается с резким треском, а фигуры разлетаются в разные стороны.

Он должен был предстать перед судом, мир должен был узнать правду, он должен был сгнить в тюрьме, он не должен был умереть…

– Мария… о боже, какого чёрта ты натворила?

– Опусти пистолет, Мария, пожалуйста!

Голоса, знакомые, хотя я их едва слышу. Он должен был предстать перед судом. Вместо этого я нажала на спусковой крючок.

– Чёрт подери, Мария, да опусти уже этот грёбаный пистолет!

– Послушай нас, шиксе. Пожалуйста, опусти его.

Я отворачиваюсь от тела Фрича, чтобы услышать голоса, которые принадлежат Ирене и Ханье. Они пришли. Но теперь уже слишком поздно.

В тот момент, когда я поворачиваюсь к ним, они напрягаются, но я не могу понять почему. Я не понимаю и другого – почему они остановились так далеко от меня? Может быть, они не видят, что Фрич мёртв… Теперь он не может причинить им вреда, как и не может ответить за содеянное. Ханья и Ирена подходят ближе, продолжая что-то говорить, и хотя я не вслушиваюсь, мне кажется, они пытаются успокоить меня. Может быть, это потому, что я не могу перестать кричать.

– Он должен был предстать перед судом, а не умереть…

– Пистолет, Мария, – яростно говорит Ирена, резко обрывая мои крики.

Пистолет. Я и забыла, что до сих пор держу его.

Я поворачиваюсь к телу Фрича. Моя пуля прострелила ему низ живота и запятнала кровью его безупречную форму. А вот он каким-то образом не попал в меня. Пистолет Фрича лежит на земле, рядом с его рукой, и кровь вытекает из отверстия в виске, куда попала вторая пуля. Этот выстрел и стал смертельным.

Нет, этого не может быть. Я нажала на спусковой крючок только один раз, да и пуля в живот не убила бы его так быстро.

Я слышала два выстрела.

Но моим был только один. Я точно знаю, что выстрелила один раз, он тоже. Его убила пуля в голову, пуля, которую я никак не могла выпустить, – с той позиции, которую я занимала, это было невозможно. За всё время, что я знала Фрича, он всегда попадал по намеченной цели.

Он вообще в меня не стрелял. Он сам пустил пулю себе в голову.

– Ты глупый, трусливый ублюдок, ты должен был сесть в тюрьму, а не убивать себя!

Пока я кричу, пистолет вылетает у меня из рук, наверное, потому что я отбрасываю его, не знаю. Мигрень усиливается, крики переходят в рыдания, и когда мои колени опускаются на гравий, я прижимаю руки к вискам, чтобы унять стук, но мне удаётся только размазать липкие капли крови, которые забрызгали мою кожу так же, как шахматную доску.

Одна ошибка, одна фатальная оплошность – и вся шахматная партия испорчена. Ошибка, которую я совершила, теперь так очевидна. За все годы игры в шахматы я никогда не обсуждала с противником свою стратегию, но на этот раз здравый смысл заслонила боль, я сделала ход ферзём слишком рано, а королём – слишком поздно, я рассказала ему, как собираюсь играть и как планирую завершить партию. Эта глупая пешка расчистила путь для шаха, но я должна была выступить до того, как поставят мат. Должен же быть другой путь; это не может закончиться вот так.

Нежные, но твёрдые руки поднимают меня и оттаскивают от тела Фрича, а затем уже две пары рук обнимают, стараясь успокоить. Моя собственная беспечность спровоцировала его последний ход, и теперь он мёртв. Когда мои слёзы и боль в голове утихают, я смутно осознаю, что Ирена и Ханья ведут меня через ворота; затем слышу голос Франца.

– Какого чёрта?

– Вот именно! – кричит Ирена, бросаясь вперёд, и её кулаки стучат по его груди. – Какого чёрта, Франц? Как ты мог оставить Марию здесь? – Не дожидаясь ответа, она хватает меня за плечи, когда мы с Ханьей подходим к ним. – Объяснись, грёбаная ты тупица.

Всё, что пытается сказать Франц, тонет в общем шуме, Ханья ругается на идиш и отталкивает Ирену. Она стоит между нами, крича на разных языках, но Ирену это не пугает, и чем больше все кричат, тем сильнее я хочу, чтобы это прекратилось.

– Давай объясняй! Я знаю, у тебя был какой-то план, у тебя всегда есть чёртов план…

– Ирена! – Из меня вырывается яростный крик, и когда она слышит его, то все нападки прекращаются. Она притягивает меня к себе и крепко обнимает.

– Чёрт возьми, Мария, – шепчет она, с трудом выговаривая это, прежде чем разразиться внезапными, истошными рыданиями.

Франц заключает Ирену в объятия, а я отхожу на несколько шагов и смотрю на надпись над воротами. Три немецких слова, одно простое предложение. Почему-то эта фраза кажется ещё более мрачной и зловещей, чем обычно. Слёзы возвращаются, оставляя горячие потоки злости, которые покалывают мои щёки, но ласковые руки отворачивают меня от надписи.

– Всё кончено, шиксе. – Успокаивающий шёпот прорывается сквозь эхо язвительных слов Фрича и отчаянных криков, наполняющих мою голову. Большим пальцем правой руки Ханья смахивает смешанную с кровью слезу с моей щеки, а затем прижимает меня к груди и целует в макушку.

Вот и всё. Но это не может закончиться. Не так. Вокруг по-прежнему – колючая проволока, она всё ещё под напряжением.

По пути обратно все молчат. Мои слёзы прекратились, боль рассеялась. Снова наступило чувство опустошённости, такое же, как в первые месяцы в лагере, когда я предпочитала ничего не чувствовать. Когда я вижу кровь на своей одежде и коже – кровь Фрича, – я возвращаюсь в то место. Я выбираю снова ничего не чувствовать.