Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 65)

Палец Матеуша проводит по моей щеке, той самой, что покраснела и заплыла синяками после нашей первой встречи, затем – по виску, в которое дуло пистолета давило так сильно, что осталась отметина. Он достаёт из кармана потрёпанный листок бумаги, разворачивает его, и я узнаю почерк. Мой. Это первое письмо, которое я ему написала, он зачитывает строчку перед подписью:

– Всё в прошлом.

Я качаю головой, чувствуя странную потребность оттолкнуть его, как отталкиваю прощение каждый раз, когда оно мне предлагается, но сейчас понимаю, что в этой игре мне никогда не выиграть. Если я собираюсь проиграть с достоинством, то должна принять поражение. Так я и делаю.

Матеуш разворачивает меня и тянет халат вниз, он спадает мне на талию, и я закрываю глаза, пока он рассматривает следы, которые тянутся по всему моему телу. Когда он проводит пальцами по шрамам, этот простой жест замедляет моё бешеное сердцебиение. Как только он снова накидывает на меня халат, я поворачиваюсь к нему лицом. Матеуш притягивает меня ближе, и я поднимаю голову, скользя взглядом от острого подбородка к изгибу губ и носу, затем останавливаюсь на его глазах. Такие глубокие голубые глаза. Он всегда видел перед собой девушку, а не заключённого.

Когда его губы встречаются с моими, я оставляю в стороне всё, кроме нежности его прикосновений. Каким-то образом он усмиряет лихорадочную дрожь внутри меня.

Между поцелуями он шепчет моё имя, просит, чтобы я поехала с ним в Америку и оставила всё это позади. Знакомая тоска пронзает покой его объятий и щекочущее тепло, которое его пальцы дарят моей коже. Тоска по нему, желание быть кем-то другим, не той, кем я стала – существом, созданной лагерем. Громкий голос вмешивается, приказывая не обращать внимания на шёпот, и меня охватывает искушение прислушаться к его оглушительным крикам. Но шёпот урезонивает его. Во мне ещё так много всего запутанного. Мешанина из шахматных фигур на доске. Стратегия разрушена, остались лишь неразбериха и хаос. И только я могу разобраться в этом хаосе.

Я снова кладу голову ему на грудь и закрываю глаза. Как бы я хотела, чтобы всё было по-другому.

– Знаешь, Мацек, – шепчу я, – по-моему, у американцев есть почтовые отделения.

Смешок вырывается из его груди и вибрирует у моего уха.

– Правда?

– Я не уверена, но есть большая вероятность. – Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на него. – Может быть, я как-нибудь напишу тебе. Но если я это сделаю, а ты получишь моё письмо и не ответишь, это будет невежливо, и тебе в таком случае должно быть стыдно.

– Не волнуйся, я напишу ответ. Грубо не уважать желания девушки.

Я снова тянусь своими губами к его губам. Громкий голос предпринимает последнюю попытку, напоминая, как просто было бы не отпускать от себя Матеуша.

Я осторожно разжимаю объятия. Хватаюсь за это мгновение и за обещание, что когда-нибудь у нас, возможно, будут и другие.

Когда Матеуш уходит, я застываю на месте, глядя на письма, лежащие в моём чемодане. В конце концов, он действительно неглупый мальчик.

Глава 37

Варшава, 7 мая 1945 года

Ирена предупредила нас, что Варшава уже не та, но никакие слова не могли подготовить меня и Ханью к зрелищу того, что осталось от нашего города. Здания, которые когда-то были величественными и богато украшенными, теперь погребены под кучами пыли, пепла, битого кирпича и стекла, а кое-где эти завалы были расчищены, обнажив зияющие дыры. Это напомнило мне пустые места на наших койках после отборов. Улицы, некогда цветущие благополучием, были теперь практически заброшены – результат бесчисленных смертей мирных жителей, депортаций и побегов. Варшава была почти стёрта с лица земли.

Да, мой город избит, покрыт синяками, почти разрушен. Даже если бы я добилась справедливости, которой так жаждала, вопреки моим надеждам это не похоронило бы прошлое; теперь я смотрю прошлому и настоящему в лицо. Те, кто сделал Варшаву красивой – сделал её моим домом, – отдали свои жизни. Мои действия вырвали красоту из моей жизни и оставили вокруг лишь руины точно так же, как бомбы, пули и кровь растерзали мой город. Дóма, который я покинула, больше не существует; он стал отражением жизни, созданной моими руками.

Несмотря на безнадёжное состояние города, улица Хожа по-прежнему прекрасна. Когда мы с Ханьей оказываемся на углу, я вспоминаю о тех временах, когда ходила по этой улице к монастырю. Каждое приятное воспоминание – это маленькое утешение, хотя и с лёгкой болью в груди, такой мне теперь знакомой. Больше я не жду, что она когда-нибудь исчезнет.

– Четыре года, – бормочет Ханья скорее себе, чем мне. – Прошло четыре года с тех пор, как я в последний раз видела своих сыновей. И я никогда не думала, что буду в этот день без своего мужа.

Я кладу руку ей на предплечье, но не уверена, что она это замечает.

– Ты точно хочешь, чтобы я осталась?

Она кивает, не отрывая взгляда от монастыря.

Наши каблуки цокают по булыжникам, когда я веду её по улице. Когда мы звоним в дверь, сестра приглашает нас во внутренний двор, где щебечут птицы и лёгкий ветерок шелестит в кронах деревьев. Спокойная атмосфера резко контрастирует с бушующим во мне напряжением. Мы ждём возле статуи святого Иосифа, пока сестра идёт за настоятельницей.

Ханья стоит рядом со мной, на лице её написано беспокойство, руки сжаты, она бледна и неподвижна, как статуя святого Иосифа. Она выглядит намного старше своих лет. Состарившаяся, усталая, полная надежд, окаменевшая. Четыре года невыразимых страданий привели её к этому моменту. Я протягиваю руку; Ханья вцепляется в неё и не выпускает.

Когда появляется матушка Матильда, одна, Ханья ещё сильнее сжимает пальцы.

Она на мгновение прижимает меня к себе, затем отпускает, бросается навстречу матушке Матильде и хватает её за руку. Её хватка выглядит такой сильной, что я боюсь, что она причиняет боль пожилой настоятельнице, но матушка Матильда сжимает её так же крепко.

– Скажите, что они в безопасности, – умоляет Ханья, слова звучат резко и настойчиво, несмотря на надлом в голосе. – Пожалуйста, они ведь не…

– О, моё дорогое дитя, прости меня. Я не хотела тебя пугать, – отвечает матушка Матильда, успокаивающе гладя рукой по щеке Ханьи. – Я хотела поделиться тем, что мы с сёстрами узнали с тех пор, как Мария связалась с нами. Мать Марии, Наталья, привела к нам твоих сыновей. Адама и Якова перевели в наш детский дом в Острувеке. – Она слегка улыбается Ханье. – Они живы.

Какое-то мгновение Ханья выглядит слишком ошеломлённой, чтобы отреагировать, затем всхлипывает, и у неё подгибаются колени. Её голова опускается, и она прижимается губами к морщинистой руке настоятельницы. С удивительной ловкостью матушка Матильда опускается рядом с ней на колени, склонив голову, закрыв глаза, баюкая Ханью, как будто она одна из тех детей, которых спасли сёстры.

Я закрываю глаза, возвращаясь в нашу гостиную, где мы с мамой так часто шептались, представляя себе моменты, подобные этому – когда семьи, которые были разлучены, вновь воссоединялись. Мы не можем себе представить всю глубину их страданий, но мы должны внести свой вклад в то, чтобы облегчить их. Так всегда говорила мама. Когда я шепчу ей безмолвную благодарность за неустанные усилия, энтузиазм, сострадание, то ощущаю её облегчение и радость так явственно, словно свои собственные.

Ханья успокаивается, и матушка-настоятельница вытирает слезу с её щеки.

– Хочешь увидеть своих сыновей? – Ханье требуется мгновение, чтобы обрести дар речи.

– Они здесь?

– Когда мы нашли их, то привезли сюда так быстро, как только смогли. Я провела с ними беседу, объяснив им, что они иудеи. И они остались иудеями, – добавляет матушка Матильда, ободряюще сжимая её руку. – Никто из пришедших к нам не был крещён против воли своих родителей.

Ханья моргает, слишком поражённая, чтобы переварить всё, что услышала. Ещё одна слеза скатывается по её щеке. Она по-прежнему цепляется за матушку Матильду, как будто стоит Ханье отпустить её, и всё, что вернула ей матушка-настоятельница, исчезнет.

– Прежде чем ты увидишь своих детей, Ханья, ты должна вспомнить, что они были очень маленькими, когда вас разлучили, и они…

– Они меня не помнят. – Она наклоняет голову в лёгком кивке, хотя её голос дрожит. – Я понимаю, матушка. Пожалуйста, приведите моих киндерлах.

Матушка Матильда подзывает меня к себе. Как только я подхожу к ним, она поднимает Ханью на ноги, оставляет её со мной и исчезает внутри.

Дрожащая рука Ханьи находит мою – у неё она насыщенно-оливковая, у меня бледная, как мамин фарфоровый чайный сервиз. Я представляю, как моя мать держит Якова за руку, ведёт его через канализацию, баюкая Адама на руках, и вижу их здесь, на этом самом месте, грязных и измученных, но живых. Сёстры мыли и кормили детей, мама переодевалась и прятала свою грязную одежду в целях конспирации, а затем спешила домой, пока мои брат и сестра ещё спали.

Если бы только мама знала, что те дети, которых она спасла, принадлежали женщине, которая однажды спасёт её собственную дочь.

Когда матушка Матильда возвращается, с ней идут два темноволосых мальчика. С губ Ханьи срывается тихий вздох, её дрожь ощущается так сильно, словно она моя собственная. Яков оценивающе смотрит на нас, сначала на Ханью, потом на меня, потом снова на неё, в то время как Адам любопытно рассматривает нас широко распахнутыми тёмными глазами. Она делает несколько шагов навстречу сыновьям, с видимым трудом останавливается и ждёт. Матушка Матильда вкладывает руку Якова в руку Адама. Оба ждут её указаний, поэтому она ободряюще кивает им.