Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 66)
Яков медленно ведёт Адама через двор. Подойдя к матери, они останавливаются, и она опускается на колени. Я представляю, как ей хочется заключить их в объятия и осыпать поцелуями, но она ждёт, боясь напугать их шквалом собственных эмоций. Я наблюдаю, затаив дыхание, молясь, чтобы Яков добрался до глубин своей памяти и узнал бедную женщину, которая потеряла всё и провела четыре мучительных года, мечтая об этом моменте. Конечно, он что-нибудь вспомнит, хотя бы какой-то пустячок о матери, которая так сильно его любит.
Ханья изучает маленьких мальчиков, которые были малышами в их последнюю встречу. Вбирает каждую деталь.
– Вы знаете, кто я?
– Тебя зовут Ханья, и ты наша мама. Так сказала матуся Матильда, – отвечает Яков, и я улыбаюсь, услышав это ласковое прозвище. – Она сказала, что меня зовут Яков, а не Анджей, а Генрика зовут Адам.
Ханья кивает и борется с новой волной слёз, бормоча что-то на идише. Глаза Якова сужаются, и он смотрит на матушку Матильду, ожидая объяснений. Мать-настоятельница бросает сочувственный взгляд на Ханью; и снова моё сердце скручивается в болезненный узел. Ни одна из сестёр не могла помочь Якову сохранить родной язык. А у Адама не было возможности его выучить.
Это же осознание, должно быть, пришло к Ханье – она замолкает на полуслове. С трудом сглатывает и достаёт семейный портрет, который хранила всё время, пока мы были в лагере. Передав его сыновьям, она указывает на их лица.
– Это я, а это вы.
Мальчики сверяются с изображением, затем Яков оценивает её.
– Ты выглядишь по-другому.
Она смеётся:
– Как и ты. Эта фотография была сделана четыре года назад. А это твой отец, Элиаш.
– Где он? – спрашивает Адам.
– Когда-нибудь мы увидим его снова, – тихо говорит Ханья, но её голос дрожит. Она берёт их руки в свои. Адам доверчиво приближается к ней, и Яков, хотя он всё ещё выглядит растерянным, не отстраняется. – Вы были такими маленькими, когда мы с вашим отцом отдали вас, чтобы вы были в безопасности. Мы ужасно скучали по вам, но матуся Матильда смогла защитить вас так, как не смогли мы. Несмотря на то что мы не были вместе, вы каждый день были со мной, потому что я думала о вас, скучала по вам и любила вас. Вы помните день своего отъезда?
Яков качает головой. Адам тоже качает головой, чтобы не оставаться в стороне. Я ожидала такого ответа, но он всё равно разочаровывает.
– Всё в порядке, потому что я это помню. Адам, ты был ещё совсем крошечным…
– Вот таким? – Он указывает на себя на фотографии.
– Да, именно таким. Яков, тебе едва исполнилось три года, но ты обещал быть храбрым мальчиком. Я вижу, ты сдержал обещание. Продолжишь ли ты быть храбрым?
Обдумав вопрос, он кивает.
– Адам, ты тоже будешь храбрым?
Адам крепко обнимает Ханью за шею.
– Да, мама!
Я оставляю Ханью вновь знакомиться с сыновьями, обещая вернуться после того, как побываю на улице Балуцкого. Я не уверена, пережил ли наш многоквартирный дом войну и сохранилось ли от дома, который я когда-то знала, хоть что-нибудь. Но мне нужно это выяснить.
Выйдя из монастыря, я дохожу до конца улицы и замечаю Ирену, которая хотела встретиться с нами после того, как представит Франца своей матери.
– Я присоединюсь к вам чуть позже, – говорю я, проходя мимо, но она хватает меня за предплечье, заставляя остановиться.
– Не надо.
Поражённая настойчивостью в её голосе, я поворачиваюсь к ней. Судя по выражению её лица, она поняла, куда я направляюсь.
– Его больше нет? – шепчу я, хотя и не уверена, что смогу вынести ответ.
– Да… ну, то есть здание стоит, а квартира была разграблена, но, отвечая на твой вопрос, да, его больше нет. – Она ослабляет хватку, и я встречаюсь с ней взглядом, полным сочувствия. – Он исчез в тот момент, когда вторглось гестапо и взяло вас под стражу.
К моему горлу подступает комок. Конечно, его уже не было.
Мне нужно вернуться. Увидеть своими глазами то, что я натворила. Разобравшись с Фричем, я должна была обрести хотя бы видимый покой, но Варшава стала лишь очередным напоминанием. Всё счастье, которое я когда-то испытала здесь, было стёрто. Почему же в таком случае меня нужно беречь от последствий содеянного?
Улица Балуцкого и её брусчатка с выбоинами, о которые всегда спотыкалась моя сестра. Стук трости моего отца по лестнице, ведущей в квартиру. Мольбы брата пойти в парк Дрешера. Мама, собирающая герань в своём маленьком садике на нашем балконе и опускающая розовые и белые цветы в свою любимую хрустальную вазу. Мой прекрасный набор шахмат «Стаунтон» в нашей гостиной.
Дом, разрушенный гестапо. Из-за моей ошибки.
Я снова порываюсь уйти, но Ирена непоколебима. Возможно, она права; возможно, нет необходимости смотреть на это, не сейчас, когда я возвращаюсь в тот день с новой болью, стоит только прикрыть глаза. Четыре года я искала справедливости, ожидая, что это успокоит меня. Я уехала из Варшавы сломленной девочкой, а вернулась сломленной девушкой. Сломанные вещи, даже если их починить, остаются потрескавшимися и несовершенными, они больше никогда не будут целыми.
Нас обдувает прохладный ветер, поэтому я скрещиваю руки на груди, укрываясь от него, в это время из монастыря выходит Ханья, а по обе стороны от неё идут её сыновья. Когда они приближаются, я судорожно вздыхаю и смотрю на Ирену.
– Что мне теперь делать?
Она смеётся:
– Чёрт возьми, Мария, какая же ты всё-таки тупица.
Сейчас не время для её дерзких ответов. Я открываю рот, чтобы сказать это, но Ирена обычным быстрым шагом направляется к своему дому. Не сбавляя темпа, она окликает нас через плечо.
– Догоняйте, мы идём домой.
Войдя в квартиру Сенкевичей, я вспоминаю девушку, которая пришла сюда со своей матерью в предвкушении первого дня работы на Сопротивление. Она была такой юной, такой нетерпеливой. Сегодня это всё тот же уютный, приветливый дом, однако в воздухе ощущается незнакомая тяжесть. Война повлияла на это место так же, как и на всех нас – мы разбитые, почти сломленные, но продолжающие бороться.
Ирена ведёт Ханью и мальчиков в гостиную, где Франц сидит с маленькой девочкой, окружённой игрушками и конструкторами – на каждом предмете заметны следы времени, вероятно, в детстве в них играла Ирена. Крепко прижав к себе куклу, девочка листает книжку с картинками – читать ей ещё не по возрасту. Золотисто-каштановые волосы забраны назад розовой лентой, она одета в простое платье и сидит, широко расставив ноги, не обращая внимания на подол. За пухленьким сложением девочки я узнаю худощавую фигуру её матери. Не успевает Ирена позвать свою дочь, как из кухни выходит госпожа Сенкевич.
С последней нашей встречи она сильно осунулась – результат чего-то гораздо более сурового, чем скудный паёк. Каждая морщинка на её лице и складка на лбу рассказывают историю страданий, борьбы. Смерть мужа, постоянная угроза потерять дочь, защита внучки, и всё это на фоне переправки еврейских детей в безопасное место и другой работы на Сопротивление. Отважная, самоотверженная женщина, самая близкая подруга моей матери.
Не говоря ни слова, она трижды целует меня в щёки и притягивает к себе, я обнимаю её в ответ. В моих объятиях она вздрагивает; отстранившись, она видит глаза таты, мамин нос, все частички моей семьи, которые слились во мне.
В её глазах блестят слёзы сочувствия и нежности; я опускаю взгляд, не в силах этого вынести. Не сейчас, когда внутри меня таится правда, как это было долгое время, пока я не выпустила её на свободу, открывшись отцу Кольбе. Они всё услышат от меня однажды. Если мне когда-нибудь удастся раскрыть правду, не пробуждая воспоминаний.
Поцеловав Ирену, госпожа Сенкевич зажимает в пальцах маленький крестик дочери. У неё вырывается лёгкий печальный вздох, прежде чем Ирена накрывает руку матери своей.
– Мы почти сделали это, мама, – говорит она, и неожиданно в её голосе появляется дрожь. – Всё почти закончилось.
– Даст Бог, – тихо отвечает она, смаргивая слёзы и наблюдая, как Франц показывает Хелене какую-то картинку в книге. Её губы растягиваются в слабой улыбке. – Витольд сказал, что Патрик был бы в восторге от своей внучки.
Я смотрю на неё с удивлением:
– Пилецкий?
Она кивает:
– Во время вторжения он служил в Девятнадцатой пехотной дивизии вместе с моим мужем. Они были близкими друзьями.
– Когда мама работала на Сопротивление, она поддерживала связь с Витольдом и Армией Крайовой, и когда меня поймали, сообщила ему об этом, – говорит Ирена. – Это он организовал подкуп, который спас мне жизнь.
– Да, и он заходил сегодня, чтобы… – госпожа Сенкевич замолкает. – Нет, это подождёт, сперва нужно приготовить тебе комнату.
Она выходит, и Ирена жестом зовёт меня за собой. Когда мы подходим к Хелене, она опускается на корточки рядом с ней, а девочка поднимает глаза от книги и улыбается.
– Хелена, это мамина двоюродная сестра, – говорит Ирена с игривой улыбкой. Наша любимая легенда. – Ты можешь называть её тётей Марией.
Хелена смотрит на меня, и её взгляд падает на татуировку – рукава рубашки в цветочек доходят лишь до локтя. Прежде чем я успеваю что-то объяснить, она тянет Ирену за руку.
– Что ты делаешь, глупышка? – смеётся Ирена, когда Хелена задирает ей рукав.
– А где номер?