Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 56)

Я шагнула из одного мира в другой, совершенно новый. Один был сплошным страданием и смертью, другой – красотой и спокойствием. Трудно было представить, что одна и та же зима создала и то, и другое.

– И почему мы не взяли мотоцикл Протца, чтобы доехать до окрестностей ближайшего города? – пробормотала Ирена спустя некоторое время. Она ещё крепче обхватила себя руками, когда над нами пронёсся ледяной ветер, такой холодный, что у меня защипало в глазах.

– Ты не могла подумать об этом до того, как мы побежали?

– Только сейчас пришло в голову. И почему ты сама не додумалась? Это же ты строишь нелепые планы, а не я.

– Ладно, извини. Кстати, как твоя лодыжка?

Ирена прищурилась, но не смогла скрыть лёгкой улыбки. Она выругалась, споткнувшись о корень, припорошённый снегом. Несмотря на суровую погоду, я была рада, что мы не провели на открытой дороге и минутой дольше. Если бы мы бежали в сторону города, то рисковали бы наткнуться на гражданских лиц, эсэсовцев, на кого угодно. Здесь, по крайней мере, мы были одни. Но в городе были тепло, еда и кров, и это почти оправдывало риски.

– Ты вообще умеешь водить мотоцикл, Ирена?

– Нет.

Мы продвигались вперёд, и вдруг мне в глаза бросились синие и серые полосы. Когда я вернула пальто и перчатки Ирене, поскольку теперь была её очередь, она проследила за моим взглядом, вперившимся в тело, и отвернулась, когда я наклонилась осмотреть его. Молодой человек примерно моего возраста окоченел от холода, лёжа в ледяном сугробе. Форма слишком изодранная, чтобы принести какую-то пользу. Пустые карманы. Я опустилась рядом с ним на колени и приподняла его костлявое запястье. Что-то было зажато в замёрзших пальцах, что-то, что я сразу узнала, – полкусочка хлеба. Должно быть, беглец хранил его, собираясь съесть, но холод лишил его этой возможности. Не без труда я разжала его пальцы, чтобы добраться до подношения, – и потом сжала священный кусочек в ладонях, убедившись в том, что это происходит на самом деле.

Выживание было эгоистичным инстинктом. Отчаяние не оставляло времени на благодарность. Но когда мне улыбнулась удача, я с должным вниманием поблагодарила судьбу, как будто это могло излить на меня целый поток благодати. Даже если от этого зависело выживание, использование чужой жертвы в своих интересах не выглядело честной игрой.

Я прошептала слова благодарности мертвецу, прежде чем вернуться к Ирене. Как только мне удалось разломить хлеб пополам, я предложила ей половину, но моя подруга покачала головой, и рот её скривился от отвращения.

– Всё твоё. Я бы предпочла не есть то, что взяли у трупа.

Разумное утверждение, но когда я посмотрела на неё, она отвела взгляд, доказывая, что это не единственная причина отказа.

– Я видела, как ты смотришь на меня, Ирена. Ты не можешь обращаться со мной так, словно я хрустальная.

– О боже, Мария, ты и есть хрустальная. После всего, через что ты прошла, ты должна знать это лучше, чем кто-либо другой.

– Голод не привередничает и бьёт всех без разбора. Ты не лучше меня подготовлена к борьбе с этим, и, в отличие от тебя, у меня нет ребёнка, которому нужна мать.

При этих словах Ирена прерывисто вздохнула и отломила сосульку от ветки берёзы.

– У меня гораздо больше шансов вернуться, чем у тебя. Ты это знаешь. И будь я проклята, если позволю тебе умереть после того, как ты пережила этот ад.

Я на мгновение замолчала, давая волю своему раздражению.

– Ты сказала, что мы обе выберемся из Аушвица живыми, помнишь? Я не собираюсь проигрывать сейчас.

Я снова предложила ей хлеб, и на этот раз она приняла его. Сглотнув, посмотрела на труп, и краска отхлынула от её лица. Я потянула Ирену за собой, проклиная собственную глупость, – надо было сначала уйти отсюда.

Проглоти хлеб, Ирена, пожалуйста, просто проглоти его.

Ей это удалось с большим трудом.

Мы двинулись дальше. Поиски пищи были тщетны, поэтому мы питались снегом и различными корешками. Холодный воздух причинял боль, касаясь лёгких, и заключал в ледяные объятия, которые с каждым шагом становились всё крепче и болезненнее, высасывая из тела ту немногую энергию, что у меня оставалась. Мы не сможем пережить ночь в этом лесу.

Дневной свет почти угас, когда деревья начали редеть. Я молилась, чтобы это означало, что мы приближаемся к опушке леса, и вот наконец долгожданный пейзаж оправдал мои надежды. Перед нами на открытом участке земли стоял довольно симпатичный фермерский дом. Из его трубы поднимались струйки дыма, а из сарая с топором в руке вышел пожилой мужчина – фермер. Он принялся колоть дрова, лежащие рядом с сараем, но пожилая женщина почти сразу же окликнула его, выглянув из дома.

Их голоса разносились по полю и достигали моих ушей. Немецкий. Я заметила флаг, развевающийся на шесте рядом с домом, и мне не нужен был дневной свет, чтобы распознать белый круг, чёрную свастику и красный фон.

– Чёрт возьми, это фольксдойче. Почему мы не могли набрести на милую польскую пару? – пробормотала Ирена и тут же рассмеялась: – Ну, я полагаю, мы можем постучать в дверь и попросить ночлег вместо того, чтобы пробираться в их сарай.

– Я рада, что ты думаешь о том же, что и я.

Широко раскрыв глаза, Ирена перевела взгляд с меня на домик и обратно.

– Это была шутка.

– Ты охранница лагеря, помнишь? Охранница потребовала бы место для ночлега, и поскольку они фольксдойче, они будут рады услужить. Нам будет тепло, и мы нормально поедим.

– Нет ничего чудеснее ужина с врагом, верно?

Я проигнорировала её сарказм и продолжила:

– Ты и твои товарищи переводили заключённых в Лослау, а я попыталась сбежать, но ты поймала меня. Поскольку мы отстали от марша, нам нужно где-то переночевать. И помни, ты не говоришь по-польски.

Когда я весело ухмыльнулась, Ирена посмотрела на меня с притворным упрёком.

– Если ты пыталась сбежать, почему я не пристрелила тебя?

– Ты не сумела хорошо прицелиться, ты не хотела тратить пулю впустую, я не знаю, – ответила я, нетерпеливо махнув рукой. – Они не будут задавать вопросов, почему ты так поступила. Доставай свой пистолет и пошли.

Ирена двинулась вперёд, но когда я не последовала за ней, оглянулась.

– Что ещё?

– Это всё, на что ты способна, Фрида?

Она стиснула зубы.

– Они не могут нас видеть.

– Сейчас нет, но если они случайно выглянут в окно и увидят, что мы идём к их двери, как две подружки на вечерней прогулке, как думаешь, поверят они нашей истории?

– О боже. – Она вздохнула, отбросила в сторону выбившуюся прядь волос и взяла меня за плечо. Когда я снова посмотрела на неё, она неохотно усилила хватку и сунула дуло пистолета мне между лопаток.

– Намного лучше. – Я одобрительно кивнула, когда Ирена заставила меня идти впереди неё. – Не забывай быть убедительной.

– Заткнись.

– Простите меня, фрау ауфзеерин.

– Чёрт возьми, Мария.

Когда мы добрались до фермерского дома, Ирена колотила в дверь до тех пор, пока нам не открыла женщина. Ирена молчала, ожидая, что та заговорит, но женщина выглядела такой удивлённой, что я с трудом удержалась от смеха. Фермер встал в дверях рядом со своей женой и тут же поднял правую руку в знак приветствия. Женщина моргнула, словно выходя из ступора, затем последовала его примеру.

– Хайль Гитлер, – сказали они хором.

– Хайль Гитлер, – сказала Ирена с едва заметным намёком на характерный приветственный жест – то, что она держала меня, давало ей повод не поднимать правую руку. – Фрида Лихтенберг, надзирательница Аушвица-Биркенау.

– Герман Майнхарт и моя жена Маргрит, – ответил он. – Что мы можем для вас сделать, фрау ауфзеерин?

Ирена рассказала нашу легенду, и фрау Майнхарт отошла в сторону, жестом попросив мужа освободить проход. Войдя в дом, я огляделась по сторонам. Это был первый раз почти за четыре года, когда я оказалась в чьём-то доме. Мы прошли по деревянному полу в гостиную, где были диван, ковёр и два кресла. В камине весело плясал огонь, а на маленькой каминной полке красовались свадебная фотография в рамке и несколько детских портретов. Из кухни летел соблазнительный аромат тушёного мяса и овощей. На квадратном столе, накрытом скатертью в цветочек, – блюдо с небольшой буханкой хлеба, две белые салфетки, две ложки и две глубокие тарелки.

Я не знала, почему этот простой дом так поразил меня и вызвал слёзы на глазах. К счастью, плач был уместен для моей роли в нашем спектакле. Когда фрау Майнхарт указала на два пустых стула, я проглотила слёзы и приготовилась сесть, но Ирена остановила меня. Она держала меня на расстоянии вытянутой руки, как будто ей было слишком противно подходить ближе.

– Куда это ты направилась, свинья? Ты ничего не будешь делать, пока не смоешь со своего тела всю грязь.

Если бы я могла, я бы расцеловала её в обе щёки.

Герр Майнхарт поставил перед камином две деревянные бадьи – одну для меня, другую, поменьше, со стиральной доской для моей формы. Затем он набрал воды из колодца, которую фрау Майнхарт подогрела на плите. Закончив, хозяева исчезли в задней части дома, оставив меня наедине с Иреной, – сначала она делала вид, что стоит на страже, но вскоре села за стол спиной ко мне. Даже в лагере ей всегда удавалось избегать моей наготы. Возможно, она не хотела, чтобы я чувствовала себя так, словно меня осматривают; возможно, сомневалась в своей способности вынести это зрелище.