Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 45)
Месяцы учёбы и подготовки к внедрению в СС-хельферин, роль женщины, созданной Третьим рейхом, – и каким-то образом ей всё это действительно удалось. У меня было ощущение, будто мой мозг засасывает трясина.
– Но если тебе удалось выжить и сбежать, зачем ты вернулась?
– А ты, чёрт подери, как думаешь? Затем что я собираюсь вытащить тебя отсюда, тупица.
Конечно, она вернулась именно поэтому, но я с трудом могла поверить в то, что услышала. Она вернулась, чтобы спасти мою жизнь. Чтобы дать мне шанс на свободу.
– Нет, ты должна уйти, пока тебя не поймали. Возвращайся к своей маме и дочке. Я не позволю тебе рисковать своей жизнью…
– У тебя нет выбора, потому что я уже здесь, и ты ни черта не можешь сделать, ты не заставишь меня уйти. Особенно после всего того дерьма, через которое я прошла, чтобы попасть сюда. Но, к слову о моей семье, – ты должна мне кое-что пообещать.
Я открыла было рот, чтобы спросить, о чём она, но при виде выражения лица Ирены вопрос застрял у меня в горле. Холодный ужас поселился в животе, мне захотелось умолять её не говорить ни слова. Скажет – и тогда всё обретёт реальные очертания.
– Мама и Хелена находятся в сиротском приюте матушки Матильды в Острувеке, – сказала Ирена. – Наши контакты в Армии Крайовой хотели, чтобы мама осталась в Варшаве, чтобы помочь с запланированным ими восстанием, но мы решили, что отъезд необходим для защиты Хелены. Они уехали за неделю до начала восстания, и слава богу. После того, что эти нацистские ублюдки натворили только в районе Мокотув, я точно знаю, что случилось бы с женщиной средних лет и ребёнком. Теперь ты знаешь, где их найти в случае необходимости, и это подводит меня к обещанию, о котором я упомянула. – На этих словах её голос дрогнул, и она на мгновение замолчала. – Если меня раскроют, ты расскажешь всё маме. Ты присмотришь за ней. И ты удочеришь Хелену.
Я ожидала, что за её словами будет скрываться подтекст, но сказать «да» означало признать вероятность такого поворота – слишком пугающего, чтобы думать о нём всерьёз. Поэтому я покачала головой:
– Я не могу…
– Никаких возражений, Мария, чёрт тебя дери.
Ирена погрузилась в выжидательное молчание. Не доверяя своему голосу, я наклонила голову в знак согласия. Внезапно у меня защемило в груди, как тогда, в вагоне, когда мы с отцом обменялись кивками после моих извинений за то, что я сделала, и его успокаивающих слов, – хотя никто из нас тогда ещё не знал масштабов причинённого мной ущерба. Несмотря на то что меня постоянно утешал отец Кольбе, а затем его чётки, и я решила бороться за свою жизнь, ни то ни другое не вытравило правду. Моя ошибка привела к гибели моей семьи; теперь одна из самых дорогих моему сердцу подруг оказалась здесь ради меня. Ещё одна жизнь, которая может быть загублена из-за меня.
Я слышала Ирену как будто на расстоянии – она говорила о том, что позже принесёт мне поесть и доставит тайком обратно в мой блок; затем она направилась к двери. Когда она повернулась, я схватила её за руку.
– Послушай меня. Ты не можешь этого сделать, Ирена. Я уже потеряла всех, кого любила, и я не хочу потерять и тебя тоже. Не во второй раз.
В её упрямом взгляде отразилась невиданная мной ранее палитра эмоций, но, когда Ирена заговорила, голос её оставался ровным и твёрдым.
– Тогда нам, чёрт возьми, стоит постараться и обеим выбраться отсюда живыми.
Как долго я грезила о свободе. Я обещала себе, что получу её; я жила и боролась за это, ради себя, своей семьи и отца Кольбе, но теперь я осмелилась поверить, что это может произойти на самом деле. Что-то скатилось по моей щеке, я прикоснулась к ней. Слезинка. Я уставилась на влагу на кончике своего грязного пальца. Мой ноготь был обломан, огрубевшая кожа вокруг содрана, грязь глубоко въелась в каждую бороздку и трещинку, и всё же она была там, первая капелька за многие годы, застывшая поверх грязи, нетронутая и чистая.
– О боже.
Я и не подозревала, как сильно мне не хватало любимых словечек Ирены, и тут же рассмеялась, смаргивая слёзы.
– Прости, но я не знаю, что сказать.
– Ты должна проклинать своё невезение, потому что Фрида Лихтенберг официально выбрала заключённую 16671 своей мишенью. А Фрида – настоящая сука.
Не в силах произнести ни слова, я крепко обняла Ирену, и она обвила своими длинными руками моё измождённое тело. Мне потребовалось всего мгновение, чтобы вспомнить, что я невероятно грязная, завшивевшая, с блохами и бог знает чем ещё. Я поспешно отпустила её и отступила в сторону.
Ирена поняла, почему я так сделала, – и тут же снова заключила меня в свои объятия.
Это был первый раз за два с лишним года, когда я обняла кого-то, кроме Ханьи. И в прошлый раз это тоже была Ирена. Мы обнялись прямо перед её предполагаемой казнью.
Моё тело изголодалось, но душа изголодалась ещё сильнее. И тело, и душа жаждали доброты, сострадания, любви – всего, что я когда-то считала само собой разумеющимся. Необузданный голод никогда не переставал грызть меня, однако жажда человеческой любви острой болью пронзала каждую клеточку моего естества. Простого жеста было достаточно, чтобы облегчить агонию. И в тот же момент, в тот единственный момент, голод в моей душе был утолён.
За весь день ни одного заключённого не перевели в блок № 25, поэтому я провела время в одиночестве, пытаясь осмыслить произошедшее. Ирена жива. У неё дочь. И она рисковала всем, чтобы помочь мне сбежать.
В обеденный перерыв она принесла мне немного хлеба и колбасы – продукты из рациона эсэсовцев, редкий деликатес, – но задерживаться не стала. Было достаточно увидеть её во второй раз, чтобы осознать реальность случившегося.
Когда рабочий день закончился, я села на койку и стала смотреть через оконную решётку на возвращающихся в лагерь женщин. Так я сидела до тех пор, пока дверь не распахнулась, – тогда я поспешно легла, молясь, чтобы меня не заметили.
– Мария? Мария, ты где? Сначала Исаака перевели в
Услышав знакомый отчаянный шёпот, я подняла голову, чтобы Ханья заметила меня, и на её лице отразилось облегчение.
– Ой гевальт, шиксе, я так волновалась. Пришла сразу, как узнала.
Я быстро слезла с койки.
– Исаака перевели в зондеркоманду? – спросила я, когда она подошла ко мне. От этого слова на языке появился привкус пепла. Заключённых из зондеркоманды приговаривали к работе в газовых камерах и крематориях, им запрещали общаться с другими – и часто ликвидировали, чтобы они не рассказали о тех ужасах, которые видели. Если работа была настолько жуткой, что никому не разрешалось знать подробности, я даже представить не могла, что требовалось делать этим людям.
– Я была в центральном штабе и видела списки заключённых, переведённых в крематорий II. Там был его номер, – сказала Ханья. – О, а это тебе.
Я раскрыла ладонь, догадываясь, что она принесла. Она вытащила изо рта две маленькие капсулы с порохом, тайно переданные ей другими членами Сопротивления, которые получили их от женщин с фабрики боеприпасов. Я должна была передать капсулы женщине из портновской коммандо, ещё одному человеку в нашей длинной и сложной цепочке. Когда придёт время сражаться, мы будем готовы.
Я поморщилась, когда влажные капсулы легли мне в ладонь.
– Спасибо, что носишь их во рту.
– Ну, есть варианты и похуже. – Дерзкая ухмылка сопровождала эти слова, пока я засовывала капсулы в карман, – и тут же исчезла. – Так это и будет продолжаться снова и снова, у нас нет времени, чтобы тратить его впустую. Я вытащу тебя отсюда, обещаю…
Дверь распахнулась, Ханья смолкла на полуслове и, судорожно вздохнув, обернулась на звук. На пороге стояла Ирена.
Ханья тут же вскочила на ноги. Она попытается заключить сделку, как сделал бы на её месте любой заключённый. Выжить в лагере означало зависеть от того, что другие были готовы дать взамен. Один заключённый может предложить сигареты в обмен на лекарства другого. Капо мог дать женщине кусочек хлеба в обмен на быструю услугу – такую обычно оказывали за углом блока или в тёмных уголках бараков после комендантского часа. Что касается сделок с охранниками, то даже просьба сохранить жизнь может быть удовлетворена за подходящую цену.
Я не успела сказать Ханье, что в переговорах нет нужды; она уже начала говорить, её тон был уверенным и решительным, как всегда в таких случаях.
– Фрау ауфзеерин, прошу, отпустите её, я… – Голос Ханьи дрогнул, решимость исчезла, а мысль как будто улетучилась. Воцарилась тишина, нарушаемая еле слышным криком охранника где-то снаружи. Потом Ханья произнесла нетвёрдым шёпотом: – Пожалуйста.
Ирена, казалось, была слишком поражена, чтобы ответить, а у меня внезапно будто ком застрял в горле. Я положила руку на плечо Ханьи. Она взглянула на меня, её глаза потемнели от страха и отчаяния, как будто она была не в состоянии принять два сокрушительных удара – назначение её брата на другую должность, а затем мой предполагаемый арест. С лёгкой, ободряющей улыбкой я благодарно сжала её в объятиях, прежде чем шагнуть вперёд и обратиться к Ирене:
– Мы можем доверять Ханье.
Ханья развернула меня лицом к себе.
– Ты знакома с охранницей, работающей на два лагеря?