Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 44)
Осень 1944-го, не за горами новый год, а с ним и моё восемнадцатилетие – осознавать это было необычно и странно, поскольку в лагере каждый следующий год не отличался от предыдущего. Если бы не война, я бы готовилась к поступлению в университет. Возможно, я стала бы бухгалтером, как мой отец, или социальным работником, как мама. Мои брат и сестра понемногу превращались бы в неуклюжих подростков, и мы втроём подшучивали бы над родителями из-за седины, тронувшей их волосы. Я бы встречалась с друзьями в кафе, проводила бы романтические вечера в театре с каким-нибудь симпатичным молодым человеком. Я бы становилась молодой женщиной во всех смыслах этого слова. Но моя история была совершенно иной.
Сентябрьским утром я выходила из блока, поправляя на голове платок, и вдруг заметила еврейку, слонявшуюся около здания. Убедившись, что охранники не смотрят, я поспешила к ней.
– Знаешь, Мария, если ты когда-нибудь захочешь вернуться на завод боеприпасов, мы можем это устроить, – сказала она вместо приветствия.
– Это вы занимаетесь контрабандой пороха, а не я, – ответила я с улыбкой. – Всё, что я делала, это работала там какое-то время, чтобы оказать свою поддержку.
– И мы это ценим, к тому же нам нужны те, кто будет прятать порох в лагере, не меньше, чем контрабандисты. Но на этот раз вместо капсулы я принесла тебе это. – Она вложила обрывок бумаги в мою ладонь, и мы разошлись.
Следуя за кухонной коммандо на работу, я сжимала в руке крошечный клочок, догадываясь, кто мне его отправил. Когда охранники отвлеклись, я украдкой взглянула на листок, там было наспех нацарапано:
Судя по дате, Матеуш написал записку несколько месяцев назад, а это означало, что у него были некоторые трудности с её доставкой. Городок Пщина находился недалеко, но Матеуш отправлял или получал письма только тогда, когда приезжал в пекарню своих родителей, так что переписывались мы нечасто. Хотя за время нашей совместной работы он не сообщал мне много новостей, его присутствие было утешением, и я всегда знала, что он передаст мне весточку, как только получит мою.
Я смяла листок и сунула его в карман. Любой другой был бы в восторге, услышав, что Фрича отправили на передовую. Но только не я. Если бы его посадили в тюрьму, связаться с ним было бы трудно, но не невозможно. Он оставался бы на одном месте. Теперь же его местонахождение постоянно менялось, и мой план поехать во Флоссенбюрг после освобождения провалился.
Фрич не может умереть в бою. Не раньше, чем я скажу своё слово.
Когда мы добрались до кухни, я заняла своё место у раковины, чтобы подготовиться к мытью посуды – обычному утреннему заданию. Я погрузила руки в горячую мыльную воду, очищая половники и большие котлы, в которых варился наш жиденький суп. Если бы не крики надсмотрщиков, которые ругались и требовали, чтобы мы работали быстрее, я почти могла бы поверить в то, что мóю посуду дома.
Я энергично мыла котёл, когда чья-то твёрдая рука схватила меня за воротник и потянула назад. Иногда даже самых рьяных усилий было недостаточно, чтобы избежать гнева охранницы. Когда я напряглась и сделала судорожный вдох, до моих ушей донёсся презрительный голос:
– Не очень-то усердно ты работаешь.
Когда охранница отпустила меня, я не обернулась, но что-то в её голосе разожгло моё любопытство. Этот голос был мне знаком. Должно быть, она уже кричала на меня раньше. Оскорбления, проклятия и ругательства исходили от стольких людей, что начали сливаться в единое целое.
Толчок в плечо продемонстрировал, что охранница ещё не закончила со мной.
– Глупая сука, смотри на меня, когда я с тобой разговариваю.
Вытирая руки грязным кухонным полотенцем, я повиновалась, и зрелище, представшее перед моими глазами, заставило меня схватиться за столешницу, чтобы не упасть.
Она была охранницей СС, с которой я раньше не встречалась, и её сходство с Иреной Сенкевич было поразительным. Если бы Ирена дожила до своего двадцатого дня рождения, она выглядела бы как эта женщина – на вид около двадцати, такое же вытянутое, худощавое телосложение, угловатые черты лица и яркие глаза, вот только выбивающиеся из-под фуражки волосы были светлыми. Если бы я не знала, что Ирена мертва…
И голос этой девушки показался мне знакомым, потому что он был похож на голос Ирены. Новая охранница походила на мою подругу внешностью и речью. Какая жестокая ирония судьбы. Ежедневное напоминание о моём горе.
– Есть что сказать в своё оправдание, чёрт тебя дери?
Даже ругалась охранница точно так же, как Ирена.
Я посмотрела ей в глаза и увидела за жестокостью какую-то эмоцию, которую не смогла определить, – и отмахнулась от этих мыслей. Всё происходило не наяву, а у меня в голове. Эта женщина была моим врагом, а не мёртвой подругой.
– Простите, фрау ауфзеерин, – промямлила я, затем повернулась к котлу и возобновила чистку.
Она схватила меня за плечо и снова развернула к себе. Казалось, я всё делаю неправильно рядом с этой охранницей.
– Разве я сказала, что закончила с тобой? – спросила она.
– Нет, фрау…
– Да заткнись ты уже! Чёрт возьми, 16671.
И вот тогда я всё поняла.
Это была Ирена.
Это невозможно, это не могло быть правдой, но чем больше я говорила себе, что ошибаюсь, тем громче каждая частичка моего разума и восприятия, каждая клеточка моего существа твердили, что я права. Ирена выжила. Я не знала, каким образом, и мне было всё равно, потому что она была жива и маскировалась под лагерную охранницу. Я снова посмотрела ей в глаза и угадала ту эмоцию, которую не могла считать раньше. Раздражение из-за того, что я её не узнала, сменилось удовлетворением.
Мы обе точно знали, что нужно делать.
– Ты никуда не пойдёшь, пока я тебе не разрешу, поняла? – спросила Ирена.
– Поняла, фрау ауфзеерин, не могли бы вы отпустить меня, мне нужно завершить свою работу, – ответила я достаточно громко, чтобы это услышал мой капо.
Ирена тут же схватила меня за руку, насмешливо пробормотав что-то насчёт того, что нужно преподать урок моей упрямой заднице, и провела меня мимо моего капо, который шарахнулся в сторону. Я, спотыкаясь, шла рядом с ней, слишком ошеломлённая, чтобы сосредоточиться на том, куда она меня ведёт, но, когда мы прошли через знакомые ворота и внутренний двор, я поняла, куда мы направляемся. Блок № 25. Ранее я подслушала, как охранник говорил, что блок № 25 сейчас пустует, так что Ирена, должно быть, располагала той же информацией.
Внутри были лишь пустые койки, но Ирена крепко держала меня за руку, осматриваясь по сторонам. Убедившись, что мы одни, она отпустила меня, и я отпрянула, не веря своим глазам.
– Много же тебе потребовалось времени, чтобы узнать меня, – сказала она, ничуть не смущённая моим недоверием.
– Но как? – прошептала я. – Я слышала выстрелы.
– Должно быть, они предназначались для кого-то другого. Когда мы с тобой попрощались, я вышла во внутренний двор, где охранник сказал, что ему приказали отвести меня в другое место для казни. Но вместо этого он отвёл меня на склад, дал мне гражданскую одежду, посадил в машину и вывез из лагеря. Польское Сопротивление сообщило своим контактам в лагере, что я приеду, и они подкупили охранника, чтобы он спас меня.
Когда Ирена упомянула о лагерном Сопротивлении, моё сердце наполнилось внезапной благодарностью. Пилецкий. Его организация спасла ей жизнь.
Ирена поправила свои чёрные кожаные перчатки и подняла на меня взгляд.
– После того как мы с мамой узнали, что твоя семья арестована, мы потратили недели, пытаясь придумать, как подкупить охранников Павяка, чтобы они вытащили вас. К тому времени, когда мы нашли человека, готового помочь, он сказал, что в тюрьме вас уже нет. Мы решили, что они отвезли вас куда-нибудь и убили, иначе продолжили бы поиски. – Она замолчала и перевела дыхание. – Когда охранник перехватил меня у стены казни, я умоляла его вернуться за тобой, но он сказал, что это не входит в план, и если я немедленно не уйду, то он застрелит меня, и я… – Она позволила своему голосу затихнуть и обхватила себя одной рукой за талию. Я вспомнила, каким был её живот при нашей последней встрече.
– А что с твоим ребёнком? – бессильно промямлила я.
Эти слова вызвали на губах Ирены нежную улыбку.
– Хелена – счастливая, здоровая двухлетняя девочка. После того как она родилась, я связалась с нашими немецкими контактами в Сопротивлении, и они научили меня маскироваться под охранницу. Я выучила всё нацистское дерьмо, которое надо было знать, получила нужные документы, отточила немецкий акцент, перекрасила волосы и надела эту чёртову форму. С тех пор как ты сообщила маме о моей смерти и поддерживала с ней связь, я знала, что ты всё ещё жива, но мы решили, что будет безопаснее, если ты не будешь знать, что я выжила. Когда я пошла в национал-социалистическую женскую организацию, чтобы записаться добровольцем в лагерь, наши контакты и несколько взяток в нужные руки позволили мне попасть сюда. И вот она я: Фрида Лихтенберг, дочь рабочих молочной фабрики из Врехена, несколько классов начального образования, преданный член