Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 43)

Больше всего меня поражали девушки моего возраста, девушки с длинными волосами, в струящихся платьях – худые из-за скудного рациона, возможно, с озабоченными морщинками на лбу, но неизменно получающие все радости, какие только можно найти в военное время. Девушки собирали полевые цветы с друзьями или прятались за деревьями, чтобы украдкой поцеловать красивых юношей. Реальность, столь сильно отличавшаяся от моей собственной. Иногда мне казалось, что этих девушек вообще не существует. Они были всего лишь плодом моего воображения, героинями сказки, слишком идиллической, чтобы быть правдой. Они не были реальностью. Реальностью были голод, труд, страдания, смерть.

Но когда девушки отводили глаза, пока мы проходили мимо, я вспоминала, что их жизни были настоящими. Как и моя.

Это была моя вторая весна в Аушвице. В то время как мир вокруг расцветал новой жизнью, мой собственный ветшал и чах. Весна была временем, когда жажда свободы ощущалась наиболее остро.

Наконец мы добрались до главного лагеря, и нас провели в блок № 26, тот самый, где я проходила регистрацию. Огромное пространство внутри уже было битком набито заключёнными. Я не видела Ханью и предположила, что потеряла её где-то в толпе. Встала в очередь, но была слишком далеко от начала, чтобы понять, что происходит.

После того как я простояла в очереди несколько минут, позади меня послышался шёпот.

– Всем, кто недавно прибыл, делают татуировки с номерами заключённых, – женщина вытянула предплечье, чтобы показать номер, набитый на её коже.

– Они это сделают с нами? – прошептала я, глядя на пузырьки крови, смешавшиеся с чернилами. – Очень больно было?

– Не так больно, как это.

Услышав голос Ханьи, я повернулась, чтобы посмотреть на неё, – и поморщилась при виде свежей раны у неё на лбу.

– Обмен любезностями со Зверем, – сказала она, оттирая засохшую кровь. – Что ж, мне пора возвращаться к своей коммандо, но прежде чем я уйду, скажи, что мы будем делать в наш свободный от работы день, шиксе?

– Послушаешь мой идиш? Я тренировалась.

– Ой вэй, если нужно, но у меня и без этого голова раскалывается.

Я сощурилась в притворном упрёке, а потом раздался голос, который вмиг стёр ухмылку с лица Ханьи.

– Заключённая 15177.

Через её плечо я увидела Протца, стоявшего между рядами заключённых. Ханья пробормотала ругательство на идише – так тихо, что, наверное, я была единственной, кто его услышал. Я открыла было рот – хотя ничего из того, что можно сказать, не убедило бы Протца оставить Ханью в покое, – но лёгкое покачивание её головы заставило меня закрыть его.

– Займёмся идишем как-нибудь в другой раз, – прошептала она. Закрыла глаза и сделала небольшой вдох, затем расправила плечи и последовала из блока за Протцем. Как только Ханья ушла, я проглотила комок в горле и встала лицом по направлению очереди.

Прошли часы, пока наконец не настал мой черёд. Татуировщик положил моё левое предплечье на стол. Когда игла вонзилась в кожу, я по инерции дёрнулась, но он крепко держал меня, несмотря на быстрый извиняющийся взгляд. Охранники стояли рядом, и у меня не было другого выбора, кроме как подчиниться, поэтому я стиснула зубы и старалась не шевелиться, пока мой товарищ по заключению работал. Остриё иглы впрыскивало иссиня-чёрные чернила мне под кожу, и я наблюдала за этим в оцепенелом молчании. Хуже боли было осознание того, что это останется со мной навсегда.

Когда всё закончилось, номер 16671 был выбит на моей коже ровно под пятью шрамами от сигаретных ожогов.

Следуя приказу, я вышла из блока № 26, чтобы дождаться других женщин, прежде чем вернуться в Биркенау. Я беспокоилась, отпустил ли Протц Ханью, как вдруг моё внимание привлекло движение возле блока № 20 – одного из больничных корпусов. Пилецкий махнул рукой из тени здания. Убедившись, что за мной не наблюдают охранники, я поспешила к нему.

– Пришло время закончить отчёт и поговорить с Армией Крайовой о нападении, – сказал Пилецкий. – Я покидаю лагерь сегодня вечером.

– Побег?

– Через городскую пекарню во время ночной смены. Пару дней назад я сделал так, чтобы меня забрали в госпиталь, – и сегодня был неофициально выписан. Те, кто живёт в моём блоке, думают, что я всё ещё болен, но я перешёл в коммандо пекарни и отчитался перед блоком № 15 вместо своего собственного. – Он сверкнул лукавой улыбкой.

– Если у вас возникнут проблемы в пекарне, сын владельца – мой друг, Матеуш. Они на нашей стороне. – Крик охранника достиг моих ушей, поэтому я отошла поглубже в тень, чтобы меня не обнаружили. – И передайте Армии Крайовой, что, когда придёт время сражаться, мы будем готовы.

Если Пилецкому удастся поговорить с Армией Крайовой, битва, которую мы так долго ждали, станет реально возможной. Эта мысль всколыхнула что-то внутри меня, что-то мощное и неудержимое, и я позволила этому чувству разрастаться, пока оно не заполнило каждую мою частичку. Скоро я буду свободна.

И как только я освобожусь, отправлюсь во Флоссенбюрг.

На следующее утро в мастерской я думала об освобождении Пилецкого – оно дарило надежду на моё собственное, но я не стала на этом зацикливаться. Моя нынешняя реальность была совершенно иной, и искажённое восприятие могло оказаться опасным. Но всё же проблеск надежды иногда означал разницу между жизнью и смертью. Найти правильный баланс было непросто.

Когда Матеуш сел рядом со мной, я наклонилась к нему так близко, как только осмелилась.

– Он выбрался? – спросила я прежде, чем он успел заговорить.

– Ты имеешь в виду тех троих мужчин, которые сбежали из пекарни прошлой ночью?

– У них получилось?

Матеуш кивнул. Его пальцы порхали над корзинкой, он выполнял работу намного искуснее, чем у меня когда-либо получалось. В отличие от меня, Матеуш делал кропотливую работу с исключительным мастерством.

– Кстати, расследование в отношении Фрича продвигается, и мои контакты предполагают, что он будет арестован в течение ближайших нескольких месяцев. Если ему вынесут обвинительный приговор, больше не придётся беспокоиться о его возвращении в Аушвиц, Мария.

Хорошие новости, но вместе с тем и плохие. Фрич заслуживал более сурового наказания, но если его посадят в тюрьму, мой план встретиться и поговорить с глазу на глаз будет трудно выполнить. Впрочем, пока не было смысла беспокоиться по этому поводу. Ради Матеуша я изобразила улыбку облегчения. Но он, оторвавшись от работы, не улыбнулся в ответ.

– У родителей друзья в Пщине, они говорят, что в местной больнице появилась вакансия. – Он прервался, чтобы прочистить горло, и провёл рукой по подбородку. – Поскольку в университет я хочу поступить именно на медицинскую специальность, думаю, мне следует…

– Это отличная возможность. – Выдавить из себя слова было трудно, а выдавить улыбку – ещё труднее. Матеуш стал для меня чем-то постоянным, связующим звеном с той жизнью, которая могла бы у меня быть, с той девушкой, которой я могла бы быть. Трудно было слушать его, поэтому я с притворным восторгом воскликнула: – Конечно, ты должен согласиться. Я так рада за тебя, Мацек!

– Это недалеко, так что я обещаю, что буду на связи. Особенно если узнаю что-то новое.

Он выглядел так, словно хотел сказать что-то ещё, но через мгновение снова сосредоточился на своей работе, и я сделала то же самое, пытаясь остановить волны разочарования и паники. Я не хотела, чтобы он уезжал. Я привязалась к глупому мальчишке, из-за которого заработала синяк под глазом, но мне будет не хватать гораздо большего, чем просто его общество. Я теряла друга, который снабжал меня необходимыми вещами и был единственным помощником в моей миссии против Фрича.

Глава 25

Аушвиц, 20 апреля 1945 года

Волна ярости заставляет меня вскочить на ноги, отчего мой стул с грохотом падает на пол. Однако Фрич даже не вздрагивает при виде пистолета. Он сохраняет спокойствие, слегка приподнимает бровь, а рука тянется к его собственному оружию.

– Не смей.

Он кладёт руку на свой пистолет, но не достаёт его. Он ждёт, как будто провоцируя меня нажать на спусковой крючок, затем садится на своё место, сцепив пальцы вместе и положив локти на стол.

– Означает ли это, что ты сдаёшься?

Его легкомыслие вновь разжигает ярость, хотя она и так до конца не угасала. Всё это время боль и гнев утихали и накатывали вновь; теперь они циркулируют по моему телу, проявляясь в каждом слове и поступке, в каждом приступе головной боли и дрожи в голосе.

– Заткнись!

– Ты единственная, кто беспокоился о своей семье, а теперь ещё и это. – Он машет рукой в сторону пистолета, прежде чем стряхнуть дождевую воду со своего рукава. – Сядь и помолчи. Если будешь отвлекаться, то станешь невнимательной, будет обидно, если ты не выложишься по полной.

– Я велела тебе заткнуться. – Я сжимаю пистолет обеими руками, надеясь, что это поможет мне прицелиться. – Положи своё оружие на землю.

Фрич вздыхает и трёт висок.

– Мы можем закончить игру? Твой ход.

Не сводя с него глаз, я убираю одну руку с пистолета и тянусь за ладьёй. Я помню каждый наш ход и позицию всех фигур на доске, мне не нужно смотреть на неё, чтобы сделать следующий ход.

Шах.

Глава 26

Биркенау, 20 сентября 1944 года

Чаще всего мне казалось, что я прожила в лагере тысячу жизней. Иногда я ощущала, что моя жизнь каким-то образом застыла во времени, и если бы я смогла выбраться за ограду из колючей проволоки, то, возможно, обернулась бы той четырнадцатилетней девочкой с любящей семьёй в Варшаве и детскими грёзами о шахматных турнирах.