Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 42)
Каждый день в мастерской был похож на предыдущий – но это было намного лучше дней, проведённых в блоке № 11. Плести корзины – не самая плохая работа, но мои пальцы были созданы для шахмат, а не для кропотливого плетения. Иногда, работая, я представляла, как заплетаю волосы Зофьи в корзиночный узор вместо обычных кос, хотя все эти образы неизменно сопровождались душевной болью.
В мастерской было влажно, густо пахло людьми, которые бог знает сколько времени нормально не мылись. В дальнем конце комнаты склонился над своей корзиной Пилецкий. Несколько дней назад он перевёлся в нашу коммандо, что меня очень радовало. Ближе к концу дня я пересела к нему. Пока мы сосредоточенно выполняли каждый своё задание, я рассказывала ему об утреннем отборе и женщине-охраннице, пожелавшей обменяться со мной. Он особенно оживился, услышав, что я раздобуду целую буханку хлеба, которой поделюсь с как можно большим количеством женщин. Для Ханьи оставлю порцию побольше, но не скажу ей об этом.
– Есть какие-нибудь новости из главного лагеря? – спросила я, когда мой доклад был окончен.
– Никаких новостей о ходе войны, но мой друг недавно сбежал через канализацию, так что я отправил с ним отчёт. В ближайшее время я планирую перевестись в почтовое отделение. Эсэсовцы конфискуют посылки, отправленные умершим заключённым, поэтому наша задача – забрать вещи раньше них.
Пилецкий обладал сверхъестественной способностью получать самые выгодные рабочие задания. Даже без его многочисленных связей одного лишь ума и уверенности было достаточно, чтобы подчинить своей воле любого. Он попал в трудовой отряд по плетению корзин только потому, что здесь работала я, и он хотел обсудить со мной женское Сопротивление, прежде чем перевестись. Иногда я думала, что Пилецкий мог бы убедить самого коменданта Хёсса уйти в отставку.
– Скучаешь по Варшаве, Томаш? – спросила я, заканчивая плести корзинку. Я гордилась собой за то, что использую псевдоним, хотя и знаю его настоящее имя. По какой-то причине называть его Томашем было гораздо легче, чем обращаться к Ирене как к Марте.
– Я скучаю по городу и по своей семье, но не вернусь, пока моя работа здесь не будет закончена. – Пилецкий прервался, чтобы осмотреть свою корзину. – А ты, Мария? Вернёшься в Варшаву, когда мы будем свободны?
– Варшава – это мой дом. Я бы хотела вернуться, но теперь, когда моей семьи больше нет, я не знаю, что мне там делать.
– Ты устроишь себе жизнь за пределами Аушвица, – ответил он, откладывая готовую корзину в сторону; затем мы разошлись, чтобы не вызывать подозрений.
Именно о жизни за пределами Аушвица я грезила последние два года. Эти мысли придавали сил, но, представляя себя снова в Варшаве, я не могла стереть из памяти свою семью. Мы были вместе, как и раньше. Чудесный сон, но не более того. Бороться за выживание было легче, когда всё, что для этого требовалось, – жить один день за другим; но если речь шла о новой жизни в месте, когда-то знакомом, дарящем покой и утешение, но теперь лишённом любимых, безопасности, ощущения
Место, которое освободил Пилецкий, быстро занял Матеуш. Когда он сел рядом, мы даже не посмотрели друг на друга, но во время плетения он дотронулся до моей ладони. Я сжала в руке таблетки, которые он мне сунул, и опустила их в карман. В ответ я протянула ему сапфир такого же глубокого синего цвета, как и его глаза. Для него эти камни стоили целое состояние, а для меня целым состоянием были лекарства.
– У меня новости, – сказал он себе под нос, откидывая прядь тёмных волос с лица. – Я слышал от своих знакомых об этом человеке во Флоссенбюрге, Карле Фриче. Новости пока не дали огласку, но СС расследует случаи превышения должностных полномочий в своих организациях, и его подозревают в первую очередь.
– Ты хочешь сказать, что СС занимается подобными вещами? – Это имеет смысл, учитывая, что такие люди, как Хёсс, были одержимы порядком; впрочем, другие, такие как Фрич, не обращали внимания ни на какие правила. Тем не менее, когда я сосредоточилась на своей следующей корзине, мысль о том, что эсэсовцы наказывают своих, запустила небольшой прилив тепла к моим венам. – Его собираются арестовать?
– Пока нет. Расследование только началось, так что пройдёт некоторое время, прежде чем они предпримут какие-либо действия. Мои информаторы дадут мне знать, как только дело продвинется.
– Спасибо, Матеуш. Ты и представить себе не можешь, насколько это ценно.
– Достаточно ли это ценно, чтобы ты рассказала мне, почему он тебя так интересует?
Мне следовало бы догадаться, что Матеуш не сможет долго сдерживать своё любопытство. Я представила себе злобную ухмылку Фрича, когда он стрелял в мою семью, вздрогнула при воспоминании о том, как кнут хлестнул меня по спине, потянулась прочь от его твёрдой руки, сжимающей ворот моей формы, в то время как охранник делал укол в руку отца Кольбе.
– Одно время он был заместителем коменданта в нашем лагере, – сказала я наконец.
– Если ему грозит обвинение в превышении полномочий, как же он мог занимать такую должность? Что это был за тип?
Как я должна была ответить? Фрич был человеком, который использовал меня для собственного развлечения. Он был человеком, который убил мою семью. Он был человеком, которого я должна найти.
– Он пугал меня. – Это не было ложью.
Матеуш бросил работу, а я поправляла плетение, притворившись, что не замечаю этого, хотя он ждал. Я подняла глаза, как всегда удивляясь его взгляду. Мало кто относился ко мне так, будто я была чем-то большим, чем просто порядковым номером.
– Что он тебе сделал, Мария?
– Ничего. – Ложь не вызвала чувство вины, хотя должна была. – Но он действительно причинял людям боль. Я боюсь, что его переведут обратно, вот и всё.
Прежде чем вернуться к работе, Матеуш ненадолго накрыл мою руку своей. На мгновение я была так шокирована, что не сразу поняла, о чём он говорит.
– Если Фрича отправят обратно, я позабочусь о том, чтобы тебя предупредили. Постарайся не волноваться.
Как мало он знал о мире, в котором я жила! Беспокойство было моим постоянным спутником. В мастерской Матеуш мельком видел, как обращаются с заключёнными, но это было ничто по сравнению с тем, через что мы проходили каждый день. Подробностями я не делилась.
Если бы Матеуш знал нашу с Фричем историю или мои планы относительно того момента, когда я найду его, он не стал бы мне помогать. Он бы сказал, что противостоять Фричу опасно, и Ханья сказала бы то же самое. Вот почему я не могла поделиться с ними. Любой, кто узнал бы правду, мог вмешаться, а этого я допустить не могла. Кроме того, чем меньше Матеуш знал, тем в большей безопасности он находился.
Пилецкий не вернётся в Варшаву, пока не закончит свою работу, и я тоже. С помощью Матеуша я внимательно следила за Фричем, и, оказавшись на свободе, смогла бы добиться справедливости. Порой моя клятва была единственным, что помогало мне пережить ещё один день. Потом я бы вернулась в Варшаву и зажила той жизнью, которую обещала своим близким.
Но сначала мне нужно было сразиться с Фричем один на один.
Глава 24
Биркенау, 26 апреля 1943 года
Когда лагерфюрерин Мандель объявила, что трудовые обязанности отменены, я должна была почувствовать облегчение. Но Зверь никогда не приносила хороших вестей.
Я заняла место в своей трудовой группе, думая, что предпочла бы ещё один изнурительный рабочий день тому, что запланировала Мандель. Что бы она ни запланировала. Приказывая одной из нас заткнуться, а другой – выровнять линию, она нанесла в десять раз больше ударов, чем обычно.
Наконец Зверь остановилась у ворот и приказала играть своему любимому женскому оркестру. Заключённые-женщины, вынужденные использовать свои навыки для выживания, как и я с шахматами, заиграли «Песню Хорста Весселя»[40], так что мы шагали в такт нацистскому национальному гимну, а охранники подпевали. Слава богу, нам не приказали присоединиться к ним. Когда музыка кончилась, охранники обрушились на нас с проклятиями и ударами, в то время как их овчарки, готовые вонзить свои оскаленные клыки в нашу плоть по первому слову своих хозяев, рычали и рвались с привязи, загоняя нас как скот.
Женщина впереди меня обернулась, чтобы посмотреть на Мандель. Охранник тут же вывел её из строя. Она не вернулась. Те, кто поворачивался, чтобы посмотреть на Зверя, никогда не возвращались.
Шагая, я наслаждалась свежим утренним ветерком. Земля пробуждалась после долгой, равнодушно-холодной зимы. Вместо того чтобы пробираться в мастерскую по снегу и льду, я шла мимо полевых цветов, растущих вдоль обочины, садов и полей в полном цвету. Весна напомнила мне Варшаву, где дружелюбные уличные торговцы продавали розы, герань, крокусы и маки, а мама наполняла ими все вазы и горшки, пока наша квартира не превращалась в пёстрый благоухающий сад.
Словно росточки, выскакивающие из-под земли весной, жители Освенцима выходили из своих домов. Иногда я мельком видела крохотные проявления нормальной жизни, как будто солдаты СС никогда не оккупировали этот район и жизнь была такой, как до войны. Седовласые пары неторопливо прогуливались, молодые люди подставляли лица тёплым солнечным лучам, а дети, смеясь, бегали по широким полям.