Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 41)
– Хватит!
– Вот почти так же кричала твоя мать, – говорит Фрич со смешком. – Разве я не говорил, что вы все одинаковые? Маленькие паршивцы умерли быстро, остались только твои родители, стоящие в их крови.
Крик раздаётся снова, и я прижимаю обе руки к голове, чтобы унять резкий стук.
– Хватит, пожалуйста, остановись…
– Ты ведь за этим сюда пришла, не так ли? Чтобы услышать, как я убил тех поляков? Или нам лучше пойти в блок № 11 и посетить восемнадцатую камеру, где мы оба наблюдали, как умирал твой друг-священник? – Его голос переходит в безумный рёв, так хорошо мне знакомый. Он ударяет обеими руками по столу, громя шахматные фигуры, а затем наклоняется ко мне, и я увядаю под его взглядом, съёживаюсь, в то время как он продолжает орать на меня, и всё внутри закручивается в хаотичном безумии. – Мне продолжать или мы всё-таки пройдёмся? Что ты выберешь, 16671? Давай, скажи мне, чего ты хочешь.
Я не могу подобрать слов, пусть и хотела столько всего сказать. Но о чём бы я ни пыталась подумать, вызвать хоть какой-то образ, перед глазами были тела моей семьи в грузовике и игла, пронзающая руку отца Кольбе. Эти видения удаётся прогнать, лишь когда я наконец сжимаю пальцы на холодном, твёрдом металле в кармане, вскакиваю и направляю пистолет в грудь Фрича.
Глава 23
Биркенау, 9 февраля 1943 года
Меня разбудили знакомые голоса, скрипучие и сиплые из-за постоянных криков. Это были
– Ой, ну что там, снова отбор? – Голос Ханьи звучал тяжело, она не могла отойти от сна, в то время как две наши соседки по койке спешили спуститься на землю. – Разве его не было несколько дней назад?
Я пожала плечами и предложила ей бледно-розовую помаду, чтобы придать больше жизни бледному лицу. Помаду я достала несколько месяцев назад, она была секретным оружием против отбора. Мы нанесли немного на губы и щёки – совсем чуть-чуть, чтобы не бросалось в глаза охранницам и столь ценный ресурс не расходовался слишком быстро, – а затем растушевали. Оттенок получился мягким и естественным. Я сняла с шеи крестик Ирены и положила его в карман вместе с чётками отца Кольбе, убедившись, что пуговица застёгнута и вещи не выпадут. Затем, удовлетворённая, последовала за Ханьей и другими женщинами на улицу.
Колючий ветер пронизывал мою тонкую униформу насквозь, и я с ужасом думала о том, что через несколько коротких минут придётся её снять. Было нелегко сойти за годную к труду, когда стояла хорошая погода, но ещё труднее приходилось в такие дни, как этот, когда мы лежали обнажёнными на свежевыпавшем снегу, а эсэсовцы осматривали нас. Малейший изъян мог привести к тому, что хефтлинга отправляли в газовую камеру, где заключённых массово казнили, а затем их тела сжигали. На последнем отборе нас с Ханьей оставили, но сейчас всё начнётся сначала. Никаких гарантий.
– Берегись Зверя, – прошептала Ханья, когда мы пробирались по снегу и выстраивались в шеренгу.
Начальница женского лагеря Биркенау, лагерфюрерин Мария Мандель, стояла рядом с охранницами. В качестве жестокой шутки мы с Ханьей окрестили её Зверем, потому что извращённый садизм этой суки достигал нечеловеческих масштабов, и каким-то образом прозвище прижилось. Оно разошлось по всему лагерю, распространяясь от одной заключённой к другой с той же лёгкостью, с какой пепел из крематория разносится по ветру. Пока мы строились, Мандель сыпала проклятиями и била любую, оказавшуюся в пределах досягаемости. Убранные, как всегда, в тугой пучок волосы обнажали широкий лоб, а глаза под густыми бровями были дикими и налитыми кровью. Мандель была Фричем женского лагеря, почти такой же ужасной, как он.
Я заняла своё место и огляделась. Когда я попала в Аушвиц, большинство заключённых были польками-нееврейками. Теперь же полуживые и безразличные женщины, окружавшие меня, были в основном еврейками со всей Европы, присланными сюда в рамках безумного плана по уничтожению целой расы. Изучая лица моих соседок, я задавалась вопросом, в какой лагерь меня отправили бы несколькими неделями ранее, если бы Ханья не нашла мой номер в списке переводов. Она подкупила заключённых, ответственных за это, чтобы они убрали его. Благодаря своему положению среди эсэсовцев Ханья внимательно следила за списками и за тем, чтобы наши номера и номер Исаака не попадали в списки переводов.
Когда женщины заняли свои места, Зверь взяла себя в руки, прокричав напоследок:
– Шайссе-юден!
Команда, прозвучавшая в моих ушах, была более резкой и грубой, чем ветер, дувший прямо в лицо. Этот отбор был еврейским. Стоявшая рядом со мной Ханья никак не отреагировала, но я потянулась к ней медленно и осторожно, пока наши руки не встретились. Большим пальцем она погладила тыльную сторону моей ладони, затем начала было убирать руку, но я не отпустила её. Я не могла.
Ханья рывком высвободилась и пригвоздила меня к месту острым взглядом, я почти услышала, как она говорит мне, что хорошо бы знать, насколько это опрометчиво. Конечно, я всё знала. Но от этого не становилось легче наблюдать, как она проходит мимо других евреек, которые повиновались приказу в полном молчании, образовав отдельную группу.
Раздевайся, становись на колени, вставай, ложись, не двигайся, и так раз за разом. Даже издалека Ханья выглядела более хрупкой по сравнению с тем, какой я помнила её во время недавних упражнений такого рода, а ведь прошло всего три дня с момента переклички, которая каким-то образом превратилась в отбор. Когда небо начало светлеть, я пересчитала её позвонки, пока она неподвижно лежала лицом вниз на снегу, заметила выпирающие тазовые кости и ключицы, когда она встала. Большинство заключённых были такими же костлявыми и плоскогрудыми, стоя под небом, серым, как их кожа, но другие, недавно переведённые, сохранили лёгкую округлость, возможно, даже слабый здоровый румянец. Время ещё не успело отнять ни то ни другое.
Мучительный шёпот вторгся в мои мысли; я пыталась сдерживать его, но он сопротивлялся, требуя, чтобы его услышали. Внезапно я стала невосприимчива к холоду, невосприимчива ко всему, кроме давящей глыбы ужаса. Шёпот спрашивал, хватит ли Ханье губной помады на этот раз.
Пока эсэсовцы проводили отбор вместе с Мандель, несколько женщин-охранниц наблюдали за моей группой. В своём ряду я стояла с краю, поэтому изучала охранниц рядом, просчитывая ходы, выбирая стратегию. Ближе всех ко мне стояла молодая девушка, может быть, ровесница Ханьи, ясноглазая и привлекательная. Бриллиантовые серьги сверкали в мочках её ушей, сапоги были подбиты густым мехом, и я решила, что ногти под её кожаными перчатками были аккуратными и наманикюренными.
Другая охранница следила за всеми впереди – прищурив глаза и расправив плечи, она расхаживала взад-вперёд, постукивая хлыстом по бедру, словно желая пустить его в ход. Возможность для этого представилась, когда одна заключённая вздрогнула. Молодая охранница виделась мне более удачным выбором. Я достала кое-что из кармана и подождала, пока строгая охранница пройдёт вперёд, подальше от меня.
– Фрау ауфзеерин[39].
Мой шёпот испугал девушку, но она заметила золотой браслет у меня в ладони, прежде чем успела сказать хоть слово. Я сжала руку в кулак. Беглого взгляда было достаточно. Когда она не спеша подошла ближе, я заговорила, не поворачивая головы.
– Заключённая 15177 участвует в отборе. Сейчас она в очереди, перед ней десять человек. Сделайте так, чтобы её не выбрали.
Охранница склонила голову в сдержанном кивке, затем выхватила браслет из моей протянутой руки. Сунув его в карман, она направилась к проводившим отбор мужчинам. Шла не торопясь, как бы не имея никакой особой цели. Обменялась несколькими словами с парой охранников и подошла к эсэсовцу, который сжимал в руках пачку документов. Пока они разговаривали, она прошептала ему что-то на ухо. Её рука задержалась на его плече чуть дольше, чем было необходимо, и, прежде чем вернуться на своё место рядом со мной, девушка одарила его скромной улыбкой.
Когда настала очередь Ханьи, она предстала перед тем же мужчиной. Она развела руки в стороны, и он ткнул большим пальцем вправо, пощадив её. Когда Ханья вернулась в свою группу, её взгляд пробежал по заснеженной земле и нашёл меня. Синие губы изогнулись в слабой, благодарной улыбке – Ханья, вероятно, догадалась, что я как-то повлияла на решение.
– У меня есть ещё один такой браслет, фрау ауфзеерин, – прошептала я. – Если принесёте мне буханку хлеба, он ваш.
– Сегодня вечером, – произнесла она сквозь зубы и отошла, прежде чем кто-то успел застать нас за разговором.
Наслаждаясь своим успехом, я смаргивала снежинки, падающие на ресницы. Сделки с охранниками неизменно связаны с риском, но я была готова пойти на это.
Когда отбор был закончен, охранники затолкали в грузовик негодных к труду. Машина взревела, пробудившись к жизни, и увезла их прочь, чтобы никогда больше не возвращать, в то время как остальные отправились выполнять свои трудовые задания. Окружённая злобными собаками, конными и пешими охранниками СС и моими сокамерницами, я следовала за своей коммандо по мёрзлой заснеженной земле, пока мы не добрались до мастерской по плетению корзин.