Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 40)
– Хочешь сыграть в шахматы?
Этот вопрос слегка ослабил узел в животе. Когда мы переехали в Биркенау, я взяла с собой импровизированные шахматные фигуры, поэтому сейчас спрыгнула с койки, едва она успела договорить. Я достала мешочек из-под неплотно лежащего кирпича в полу и начала расставлять фигуры по начальным позициям. Я никогда не говорила «нет» шахматам.
Несколько недель спустя я шла со своей коммандо в мастерскую по плетению корзин за территорией лагеря, куда меня перевели после переезда в Биркенау. Прохладный утренний ветерок овевал меня, пока я засовывала в карман новую записку от Матеуша. После переезда наш тайный обмен письмами стал более затруднительным, но мы нашли способ оставаться на связи. Я не видела Матеуша с нашей первой встречи, но надеялась, что ситуация изменится в связи с последним отправленным письмом. Сейчас я работала среди городских жителей, и, если бы мне удалось убедить Матеуша работать вместе со мной, можно было бы осуществить следующий этап моего плана.
Как я и думала – когда я зашла в мастерскую, то увидела его.
Неуклюжий мальчик, которого я помнила, теперь не был таким уж неуклюжим, но выглядел чужеродно среди гражданских рабочих. Его ярко-голубые глаза изучали входящих заключённых. Как только нам приказали занять свои места, я поспешила сесть рядом с ним.
– Получил моё письмо, Мацек? – произнесла я с улыбкой, и он ухмыльнулся, услышав своё прозвище. – Даже передать не могу, насколько лучше станут мои рабочие будни теперь, когда ты здесь. Родители не переживают, что ты оставил семейный бизнес?
– Я буду помогать, когда смогу, но они знают, что я хочу поступить в университет, а не владеть пекарней. Если союзники победят и университеты снова будут открыты для поляков, заработанные здесь деньги я смогу потратить на образование.
– Точно, я как раз слышала, что плетение корзин – необходимая квалификация для поступления в университет.
Матеуш засмеялся, бросил плетение и посмотрел на меня:
– Я рад видеть тебя, Мария.
Я спрятала улыбку и сделала вид, что поглощена формой своей корзины, хоть и не сплела достаточно для того, чтобы это имело значение.
– Это же не значит, что ты перестанешь писать?
– Конечно нет.
Мимо прошёл эсэсовец, и мы замолчали. Ожидая, пока охранник отойдёт за пределы слышимости, я искоса посмотрела на Матеуша, который склонился над своей работой. Его движения были быстрыми и ловкими, и он не сбавлял темпа, даже когда краем глаза следил за проходящим эсэсовцем. Как только охранник отошёл на безопасное расстояние, Матеуш посмотрел на меня. Я отвела взгляд, хотя и не собиралась смотреть на него, однако трепет в животе был вызван не только тем, что меня чуть не застали врасплох.
Он пришёл, как я и надеялась, и теперь у меня был шанс заручиться его помощью в самой важной миссии. Я некоторое время про себя репетировала то, что собиралась сказать вслух, и, повторяя это снова, поправила плетение корзины. Как я ни старалась, у меня так и не получилось всё сделать правильно. Когда корзина была готова, я наклонилась ближе к Матеушу и почувствовала запах свежего хлеба из пекарни, смешанный с нотками сладкой травы и соли на его коже.
– Некоторые из нас присоединились к движению Сопротивления внутри лагеря, но нам нужна информация и ресурсы от людей за его пределами, – сказала я, понизив голос. – Ты бы хотел помочь?
– Разумеется, – ответил он без колебаний. – Я добуду всё, что нужно, и у меня есть друзья, которые работают на Сопротивление по всей оккупированной Польше, и ещё есть несколько людей в Германии. Возможно, мне будет чему у них поучиться.
Я молилась, чтобы он произнёс эти слова, а ведь я даже не задала свой следующий вопрос. Связи с Сопротивлением в Германии! План сработал лучше, чем я могла надеяться.
Я сделала медленный вдох, чтобы не выдать чрезмерное нетерпение.
– Есть ли у тебя кто-то из знакомых в районе Флоссенбюрга?
– Вообще-то есть, а что?
Вместо ответа я наклонилась к нему ближе. Когда он раскрыл ладонь, я опустила в неё маленький бриллиант. Матеуш вытаращился на него так, будто не верил, что камень настоящий.
– Мария, я не…
– Если ты не возьмёшь, это сделают охранники. Ты найдёшь ему куда лучшее применение, Мацек. Считай это небольшим проявлением благодарности. – Я подождала, пока он положит камень в карман, а затем продолжила шёпотом: – Свяжись с членами Сопротивления во Флоссенбюрге. Мне нужно всё, что вы сможете найти на человека по имени Карл Фрич.
Глава 22
Аушвиц, 20 апреля 1945 года
Мы продолжаем игру, но слова Фрича завладевают моим разумом. Я отчаянно пытаюсь сосредоточить внимание на доске: упираюсь локтями в стол и прижимаю ладони к вискам, но безуспешно. Беру пешку, совершенно не думая о том, насколько удачным будет этот ход.
– Ты лжец.
У меня получается лишь бессильно прошептать эти слова, и я не уверена, что он услышит их из-за дождя. Поднимаю голову и стараюсь говорить громче:
– Ты лжец. Всё, что сказал Оскар, было правдой.
Фрич барабанит пальцами по столу, изучая доску.
– Я никогда не говорил, что его утверждения были истинными или ложными. Я лишь сказал, что, возможно, он солгал тебе.
– Но он этого не сделал, ведь так?
Вопрос повисает между нами, пока я наблюдаю за Фричем. Мои убеждения не ошибочны; они не могут быть ошибочными. Через мгновение Фрич перемещает ладью.
– Большинство женщин плакали и умоляли сохранить жизнь им и их детям, но не твоя мать. Она была спокойной и сдержанной, заботилась только о детях. Не о себе самой, не о своём муже-инвалиде, не о тебе – на самом деле, она вообще не упоминала о третьем ребёнке. Только о двух малышах. Было странно видеть, как женщина остаётся такой собранной, готовясь к смерти. Я знал, что эта невозмутимость долго не продлится. В конце все ведут себя одинаково.
Вот оно, признание, которого я добивалась долгие годы. Высказано в такой простой, будничной манере, что я теряю дар речи. Фрич рассматривает захваченного чёрного ферзя, затем машет им, как бы призывая меня сделать ход, но я не могу думать о шахматах. Я слишком хорошо представляю себе ту сцену – Фрич играет с моей матерью так же, как он играет с этими шахматными фигурами. Позволяет ей попытаться убедить его, выжидает, пока она растворится в отчаянии и страхе, которых он жаждет. И после этого отказывает ей.
– Почему? – только и смогла выдавить я.
– А почему я должен был пощадить двух бесполезных детей? Я задался этим же вопросом. Поэтому и отказал.
Он ждёт, возможно, давая мне время обдумать слова, возможно, желая услышать ответ, не знаю. Всё, что я могу, – это лишь смотреть на него.
– Или ты спрашиваешь, почему я расстрелял их собственными руками? Потому что, когда я встретил тебя на платформе и увидел ту маленькую пешку, то решил использовать тебя в своих целях. Но ты была в панике из-за того, что не знала, где твоя семья. Я подумал, что смогу помочь тебе найти их.
Когда до меня доходит скрытый смысл его слов, я опускаю взгляд на свои колени, но юбки, которая на мне надета, не вижу, – а вижу форму в серо-голубую полоску. И вместо капель дождя на шахматной доске передо мной – слепящие полосы заходящего солнца. Я чувствую, как влажный ветерок доносит слова Фрича.
Образы блекнут и исчезают, но ничего не меняется. Я всё ещё на плацу, играю в шахматы с Фричем, мы здесь одни, и его взгляд подтверждает все мои подозрения.
– Ты с самого начала знал, кто они такие. – На этот раз я не спрашиваю, потому что он уже развеял все сомнения. Но мне нужно услышать подтверждение из его собственных уст.
Фрич берёт пешку и зажимает её между большим и указательным пальцами. Он медленно крутит её, размышляет, прежде чем отпустить и позволить ей со стуком упасть на стол. – Разве я не говорил тебе, что знаю всё, что происходит в этом лагере?
Мою голову пронзает боль, она сильнее, чем когда-либо. Фрич знал. Он знал с того момента, как я нашла их у стены; он знал, когда заставил меня играть в шахматы во время моей первой переклички; он знал всё это время.
– Когда я отправился в блок № 11, чтобы найти их, там была семья, которая по-немецки попросила не разлучать их, и все они постоянно оглядывались по сторонам, как будто искали пропажу. У меня было ощущение, что это те, кого ты искала, и твоя мать подтвердила мои подозрения, когда подошла и начала расспрашивать о малышах. Даже в полном отчаянии каждый из вас старался защитить другого. И теперь благодаря тебе у меня нет сомнений в том, что я был прав.
Возможно, он ждёт, что я что-то отвечу, но я не могу. Лучше бы я никогда не встречала Фрича на платформе в тот день. Если бы только я осталась со своей семьёй…
Фрич встаёт и жестом просит меня идти за ним.
– Давай прогуляемся во внутренний двор. Я покажу тебе, как именно это произошло. Голые под дождём, по одному выстрелу из этого самого пистолета, который сейчас со мной. Сначала мальчик, потом – девочка, но они меня не интересовали. Я наблюдал за твоими родителями, слушал звук, который издала твоя мать, когда дети упали…
Его прерывает крик, жуткий дикий крик, который вырывается из моего собственного горла и складывается в слово: