Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 39)

Приблизившись к месту назначения, я сморгнула воду с глаз и увидела охранника СС, стоявшего снаружи. Он укрылся за зданием и, скривившись, вытирал дождевую воду с лица, но, увидев меня, оживился. Привык к моим визитам. Не говоря ни слова, я вложила в его жадно раскрытую ладонь пачку сигарет, и он позволил мне войти внутрь.

Янина, рыжеволосая еврейка, работавшая медсестрой, пригласила меня сесть рядом с ней на один из длинных бетонных пандусов. Я согласилась, умостившись между дырами, которые заменяли собой унитазы.

– Согласно моим источникам, Пилецкий оправился от недавнего заболевания тифом и на прошлой неделе его выписали из карантина, – пробормотала Янина. – Он перевёлся к рабочим, на кожевенный завод, и занялся контрабандой ценностей, спрятанных в кожаных изделиях.

Как бы в доказательство этого Янина протянула мне четыре маленьких бриллианта. Поблагодарив про себя их хозяина, я положила камни в карман. Они пригодятся для будущих сделок.

– Есть и не очень хорошие новости, – продолжила она. – Мы потеряли женщину, её звали Луиза. Она хотела избежать перевода в другой лагерь, и я поставила ей ложный диагноз – тиф.

– Инъекция или газовая камера?

– Инъекция.

– Ты же работаешь в госпитале, Янина. Должна была знать, что он переполнен.

– Конечно, я знала, но понятия не имела, когда именно охранники решат освободить места.

Сжав руки в кулаки, я встала и отвернулась. Вот почему я ненавидела, когда члены Сопротивления попадали в госпиталь с выдуманным диагнозом. Это было слишком рискованно. Теперь Луиза умерла ни за что. Если мы продолжим терять женщин таким образом, к началу восстания у нас никого не останется.

Когда мы с Яниной попрощались, я пошла дальше по грунтовой дороге, спотыкаясь о неровные куски кирпича, камня и щебня. Поравнялась с большой, глубокой лужей и приблизилась к куче разлагающихся трупов. Непрерывно вглядываясь в холодную, скользкую грязь, я старалась не споткнуться о чьи-нибудь кости и пнула куском земли в прошмыгнувшую крысу. Снаряд пролетел мимо и с хлюпаньем упал, а крыса вернулась к своим товарищам, грызущим массу сине-серых скелетов.

Дойдя до своего кирпичного барака, я остановилась на пороге и бросила завистливый взгляд через плечо, представляя, что вижу главный лагерь, который располагался тремя километрами восточнее. Хотя в блоке № 8 кишели блохи, там были ровные полы, уборные и водопровод. В этом строении не имелось ничего похожего.

Прежде чем зайти внутрь, я попыталась избавиться от грязи, выставив ноги под дождь, а затем утолила свою постоянную жажду его каплями. Дрожа и вытирая остатки влаги, обошла задержавшуюся у двери крысу и направилась по неровному полу к рядам коек из деревянных реек. Нашла свой ряд, забралась на верхнюю койку. Большинству не хватало места, чтобы лежать вытянувшись в полный рост, но у меня оставалось несколько лишних сантиметров, даже когда я вытягивала ноги. Ростом я пошла не в тату.

Я достала кусок хлеба из своей заначки и отломила небольшую часть. Дождь пробивался сквозь крышу, но даже это не могло испортить сегодняшний день. Воскресенье – мой любимый день недели. По воскресеньям нам не нужно было работать.

Вынув бланк лагерного письма, я собралась написать ещё одно письмо госпоже Сенкевич. Хотя я боялась писать людям из Сопротивления, случившееся с Иреной не оставило мне выбора. Прежде чем приняться за ответ, я ещё раз перечитала её письмо.

Дорогая Мария,

Спасибо, что сообщила мне о смерти дочери и внука. Хотя известия опустошили мою душу, я ценю, что их принёс любящий и близкий друг. Дорогого стоит узнать о том, что она увиделась с тобой в последний раз. Я рада, что у тебя всё хорошо, моя дорогая. Пожалуйста, пиши мне.

С уважением,

Виктория Сенкевич

Простое, осторожное письмо. Будучи членом Сопротивления, госпожа Сенкевич умела писать письма, которые могут пройти нацистскую цензуру. У меня было чувство, что она знала о том, что Ирена не умерла при тяжёлых родах и что ребёнок не был мертворождённым, как я сообщила в письме, отправленном сразу после казни. Когда-нибудь я поведаю ей настоящую историю.

Я убила вошь, которая ползла по моей руке, а затем принялась за письмо. Возможно, на этот раз мне удастся сдержать слёзы и строчки не поплывут из-за растёкшихся чернил.

Дорогая госпожа Сенкевич,

Спасибо, что ответили на моё письмо. Расскажите, пожалуйста, о себе и обо всех домашних. У меня всё хорошо, дела идут неплохо.

Спеша поделиться с Вами новостями о Вашей дочери, я забыла рассказать о своей собственной семье. К сожалению, мы подхватили страшную болезнь, и только я одна выздоровела. Я скучаю по ним, но мне повезло, что от грустных мыслей отвлекает работа. Я тружусь в мастерской по плетению корзин, а в свободное время занимаюсь переводами для поляков, которые не говорят по-немецки.

Сегодня прекрасный день, и я надеюсь, что солнце светит и над Варшавой. С нетерпением жду скорого ответа от Вас.

Я ненавидела себя за ложь, притворный оптимизм и прежде всего стандартные заверения в своём благополучии. Но я была обязана написать это, чтобы моё письмо прошло цензуру. Если бы не цензура, в моём письме были бы изложены все подробности моей работы в ЗОВ и наши надежды на то, что Армия Крайова признает необходимость штурма для освобождения Аушвица.

В бланках для писем много текста не помещалось, но у меня ещё осталось место для одной строчки перед подписью. Пробежав глазами по написанному, я почувствовала отчаянную потребность в откровенности и вспомнила о работе на Сопротивление в Варшаве: тогда слова нашлись сами собой. Главным и самым важным было то, что госпожа Сенкевич наверняка поймёт их тайный смысл.

Передайте слова любви моим подругам, Марте и Хелене.

С наилучшими пожеланиями,

Мария Флорковская

Когда я закончила писать письма – одно для госпожи Сенкевич, а другое, секретное, для Матеуша, – две мои соседки по койке ещё не вернулись, но Ханья уже была в блоке. Судьба была благосклонна к нам, и мы оказались в одном и том же жилом здании, поэтому, естественно, Ханья стала четвёртой соседкой по койке. Бормоча что-то по-чешски, она пыталась отжать свою грязную форму, промокшую под дождём. По требованию Протца Ханья принимала душ, а её одежду тщательно дезинфицировали и чистили во время встреч, так что по возвращении она, как правило, была поразительно чистой. Но, пройдясь по размокшей лагерной земле, стала такой же грязной, как и я.

– Как прошло?

Ханья вскинула брови и, улыбаясь, устроилась рядом со мной.

– Я понимаю, что тебе исполнится шестнадцать лишь в феврале, Мария, но ты уже должна это знать. Если мне придётся объяснять тебе…

– Я хорошо знаю, что произошло между тобой и Протцем. Он угостил тебя вкусным ужином из жареной утки с рябиновым соусом, сводил тебя на оперу в Большой театр в Варшаве и потом… – я остановилась, всматриваясь в её лицо в поисках подсказки, а затем произнесла на выдохе: – Он поцеловал тебя?

Ханья прижала руку к груди.

– Леди никогда в таком не признается. Очень жаль, что ты не попала на оперу. Давали «Севильского цирюльника», и это было великолепно.

Я хихикнула, но от меня не укрылась её грустная отстранённость, спрятанная за довольной ухмылкой.

– На самом деле, я имела в виду твою просьбу. Ты сделала это? Он позволит тебе увидеться с Исааком?

– Да, я спросила, и мы уже даже повидались. Перед тем как сопроводить меня обратно в Биркенау, Протц разрешил поговорить с братом. У нас было всего несколько минут, Исаак весь извёлся, что он в главном лагере, а мы здесь, но в остальном он в порядке.

– Слава богу. В следующий раз передай ему, что я скучаю.

Её лицо осветила слабая улыбка.

– Передам, шиксе.

Несмотря на то что Ханье пришлось встретиться с Протцем, свидание с братом, казалось, дало ей необходимый заряд уверенности. В её глазах вновь зажёгся огонёк надежды, затмив беспокойство, которое в последнее время проявлялось всё чаще. Хотя её состояние улучшилось, я заподозрила, что что-то не так, и ждала, когда Ханья расскажет об этом.

– Мария, если я буду продолжать просить Протца позволить мне увидеться с Исааком, это станет единственным пунктом нашего обмена. Он не позволит встречаться с Исааком и получать необходимые товары за одну сделку.

Конечно, Протц – этот шмак! – выставил свои условия. Ханья отказалась от использования других заключённых, чтобы доставать необходимые вещи, и Протц был теперь её основным поставщиком. Потерять его стало бы тяжёлым ударом, я не была уверена, что мы можем себе это позволить. И всё же, пока Ханья ждала, замерев в полной надежд тишине, я поняла, как ответить на её невысказанную просьбу.

– Протц – это твоя связь с Исааком. Тебе не нужно моё разрешение, чтобы выбрать своего брата.

– Я не хотела подводить ни тебя, ни Сопротивление, – сказала она, хотя в её голосе отчётливо угадывалось облегчение. – Я знаю, как сильно это повлияет на наши ресурсы.

– Вы с Исааком нужны друг другу, бобе. Кроме того, ты лучшая переводчица во всём лагере, так что мы найдём другие способы, чтобы восполнить отсутствие поставок от Протца, – ответила я, ухмыляясь, хотя в животе всё ещё ощущался тугой узел.

Я знала, что лучше не предлагать Ханье найти другой способ видеться с Исааком и разорвать договорённости с Протцем. Она бы стала настаивать, что решение принимать не ей, утверждать, что с ней всё в порядке. Но иногда по вечерам я обнаруживала, что она лежит на нашей койке с маленькой пустой бутылкой из-под водки, обычно украденной из бараков СС. Ночь была надёжным убежищем для таящихся в глубине души секретов. Они оставались, пока утренний свет не прогонял их прочь. Ханья наутро не помнила, что делилась ими, поэтому я прятала признания в глубинах своих собственных тайников. Её пылкие проклятия и слабый шёпот в конце концов сгустились в простую истину: Я должна остаться в живых ради моих мальчиков. Но я и представить себе не могла, что это будет продолжаться так долго.