Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 38)
– Потому что даже если бы они разрешили мне работать после родов, они бы забрали моего ребёнка. И будь я проклята, если позволю им сделать это. – Её голос дрогнул, на щеке блеснула слеза. Ирена поспешно смахнула её и с усилием сглотнула; когда она заговорила снова, её тон был ровным, как обычно. – Я не могу спасти своего ребёнка, но мы можем встретить смерть вместе.
Мы остановились возле мужского туалета, в нескольких метрах от железных ворот, ведущих во двор. Стена находилась за ними справа, вне пределов видимости. Дальше мне было нельзя, могли заметить. Когда мы остановились, Ирена взяла меня за истощённую руку и прижала мою ладонь к своему животу. Я почувствовала короткую, но сильную пульсацию, когда ребёнок зашевелился.
– Если бы у меня родилась девочка, я бы назвала её Хеленой, – сказала она, улыбаясь своему круглому животу. – А мальчика – Патрик.
И то, и другое имя вызывали такие приятные воспоминания о нашей совместной работе в рядах Сопротивления… Сейчас в Ирене живёт отдельная жизнь, которую собираются уничтожить вместе с её собственной, и это было невыносимо, всё это было невыносимо, я и не заметила, что плачу, пока не услышала знакомый раздражённый упрёк.
– О боже, прекрати. У тебя будут неприятности.
Но я не могла удержать слёз, которые каскадом лились по моим щекам, и зарылась лицом в ладони. Каждый раз, когда я думала, что это место обрушило на меня и моих близких всю возможную жестокость, выяснялось, что я ошибаюсь. Моя подруга и её нерождённый ребёнок должны были умереть. И вот я здесь, сопровождаю их на казнь, не в состоянии спасти хоть кого-то.
Я почувствовала, как пальцы Ирены сжались на моих запястьях, и она отвела мои ладони от лица. Сквозь слёзы я посмотрела на неё, пытаясь говорить достаточно ясно, чтобы она меня поняла:
– Ирена, если бы я могла…
Она заключила меня в крепкие объятия и поцеловала в щёку, заставив замолчать, затем отпустила, чтобы не привлекать внимания охранников, и положила нежные руки мне на плечи. Её взгляд был полон силы, неизбывной силы и привязанности, которой она мне ещё ни разу не показывала. Я даже могла бы назвать это любовью.
– Задай жару этим ублюдкам, Мария Флорковская.
Не дав мне времени ответить, она пошла к воротам. Дойдя до них, коснулась правой рукой центра лба, груди и каждого плеча, совершая крестное знамение, затем положила руку на живот. Петли скрипнули, когда она вышла и плотно закрыла за собой ворота. С высоко поднятой головой прошла во двор и свернула направо к стене, исчезнув из моего поля зрения. Я повернулась спиной к воротам, не слушая сердитых охранников-эсэсовцев, не глядя на женщин, проходящих мимо меня во двор, не двигаясь с места. Я бы не оставила её…
Через несколько мгновений знакомый треск выстрелов заставил меня упасть на колени.
На несколько драгоценных секунд я захлебнулась в рыданиях, прежде чем каким-то образом смогла осушить слёзы и заставить себя подняться с пола. Не представляю, как мне это удалось. Возможно, на подсознательном уровне, где-то глубоко внутри, я понимала, что от этого зависит моя жизнь. Я застегнула крестик Ирены на шее и спрятала под формой, подальше от глаз. Со мной была частичка моей семьи в рубцах от ожогов, частичка отца Кольбе в его чётках, а теперь и частичка Ирены.
Потом я вернулась к работе.
Остаток дня прошёл как в тумане. Как только работа подошла к концу, я поспешила к главным воротам, чтобы встретить Ханью. Будучи в полной растерянности, едва не прошла мимо чёрного черепа и скрещенных костей, приказывающих «
Заключённые проходили мимо меня, переминающейся с ноги на ногу, но долго ждать не пришлось. Когда появилась Ханья, я жестом попросила её следовать за мной. Я вела её по дороге, ища укромное место, и остановилась в проулке между блоками № 17 и № 18. Это было в стороне от дороги, но недалеко от ворот. Держать себя в руках я больше просто не могла.
– В чём дело? – спросила Ханья, когда мы остановились. – С тобой что-то стряслось? Или с Исааком?
– Ирена. – Вот всё, что я смогла сказать, прежде чем рыдания вырвались наружу, те рыдания, что я сдерживала весь день и из-за которых не могла теперь говорить. Я прижалась спиной к твёрдым кирпичам, опустилась на землю и зарылась головой в свои руки, пока не почувствовала, как Ханья присела рядом со мной.
– Шшш, успокойся, шиксе. – Когда я подняла голову, она смахнула слезу с моей щеки. – Расскажи мне, что случилось.
– Она была здесь, – прошептала я. – Ирена была здесь.
– Твоя подруга из Варшавы?
Я кивнула.
– Блок № 11. Она была беременна. – Я не могла заставить себя продолжать, и Ханья просто покачала головой, заверив меня, что в этом нет нужды.
– Ты говорила, что можешь переводить заключённых в другие блоки. Ты правда это можешь? Пожалуйста, Ханья, мне всё равно, где работать, но, пожалуйста, забери меня из блока № 11. Я больше не могу.
– Не волнуйся, я позабочусь об этом, – сказала она и, чтобы успокоить меня и прервать отчаянные мольбы, накрыла мою руку своей: – Я вытащу тебя так быстро, как только смогу.
– При условии, что от тебя не потребуется ничего, кроме переводов или торговли вещами из-под полы. Только это, – прошептала я, думая о Протце. Несмотря на моё отчаяние, я не хотела, чтобы она пострадала.
– Это будет честный обмен, безопасный для обеих сторон, – ответила Ханья, сверкнув благодарной улыбкой. – Я обещаю.
Когда она достала успокоительное и предложила его мне, я покачала головой в знак отказа. Я хотела позволить себе заплакать, хотела полностью прожить этот момент, ведь как бы больно мне ни было, это означало, что я впервые за долгое время позволила выстроенным стенам рухнуть. Боль любви и потери пронзала каждую клеточку моего естества. И это напомнило мне, что я всё ещё человек.
У меня отняли всех, кого я любила. Ирена была последней частичкой моего дома, последней частичкой жизни, которую я оставила позади, и её отняли так же легко и безжалостно, как моих родителей, брата и сестру. Она пресекла мою попытку помочь, смирившись со своей участью, и теперь всё моё существо было окутано всепоглощающей тьмой, как и после той последней встречи с семьёй. Катастрофа. Отчаяние. Всё это я не в силах была изменить, страдание резко и яростно истязало меня, как плеть истязает плоть. Отец Кольбе говорил, что я должна жить и бороться, но чем больше я старалась, тем больше теряла. В голове теперь вертелся вопрос, осталось ли у меня хоть что-то, ради чего стоит жить и бороться.
Нет, я не могла позволить себе так думать. Ещё кое-что осталось. У меня были воспоминания об этих людях и жизнь, которую я должна была прожить ради них. У меня была Ханья и моё обещание помочь ей воссоединиться с детьми. У меня была клятва найти Фрича, чтобы услышать из его уст, как он отверг последнюю просьбу моей матери, отказался пощадить моих брата и сестру, собственноручно расстрелял мою семью. У меня было Сопротивление.
Когда мне удалось прийти в себя, я подняла голову и посмотрела на Ханью:
– Я работаю с Сопротивлением уже почти год, а ты…
– Только не начинай, – сказала она, подняв руку. Она поднялась на ноги, и я за ней. Я уже много раз пыталась завести этот разговор, но в этот раз не позволила ей увернуться от него.
– Что нужно сделать, чтобы ты присоединилась?
– Довольно. У тебя был трудный день, ты расстроена, я не собираюсь это обсуждать, – резко сказала Ханья, и когда она заговорила снова, я поняла, что её решение окончательное. – У меня дети, Мария.
– Дети, которые не видели свою мать больше года.
Она начала было двигаться прочь из проулка, но этой фразы хватило, чтобы она, мгновенно распалившись, приблизилась ко мне вплотную.
– Я каждый день боролась за своих сыновей, и если я рискну всем, если Протц узнает…
– Борьба не имеет значения, если мы не прекратим это. В конце концов они убьют нас, и будут убивать до тех пор, пока никого не останется. – Я схватила её за плечи, мой голос стал глухим и тихим, на глаза вновь навернулись слёзы. – Когда это закончится?
Ханья шумно выдохнула; затем её взгляд потеплел, и она притянула меня к себе. Я обхватила её руками, стараясь унять судорожные вздохи. Конечно, я понимала её сомнения, но самый быстрый способ вернуться к сыновьям – это освобождение. Не было смысла бороться за ежедневное выживание, если конец был неизбежен. Вот почему нам нужно было изменить финал.
– Если я сделаю это, – прошептала она наконец, – могу я одолжить немного твоей
Я подняла глаза, чтобы убедиться, что мне не послышалось.
– Ты присоединишься?
Несмотря на беспокойство в глазах, Ханья улыбнулась мне:
– Не смей говорить «шах и мат», иначе я прямо сейчас брошу это дело.
Глава 21
Биркенау, 11 октября 1942 года
Жутким октябрьским днём я пробиралась к уборным, по щиколотку в грязи, склонив голову от пронизывающего ветра и дождя. Я уже должна была привыкнуть к отсутствию дорог и сточных канав в Биркенау – учитывая, что женщин-заключённых перевели в новый подлагерь Аушвица ещё в августе, – но с каждым днём всё больше и больше скучала по скудным удобствам главного лагеря.