Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 36)

Он был прав. Это ничего не меняло.

– Если бы я мог остановить это – казни, порки, пытки, – я бы это сделал, но я один, и если бы я… – Оскар протёр глаза и прочистил горло, затем снова заговорил мягким тоном: – Если это поможет хоть немного, твои брат и сестра выглядели умиротворёнными. И твои родители – даже после того, чему они стали свидетелями. – Он колебался, прежде чем вернуть фуражку на голову.

Я поднялась на ноги и ухватилась обеими руками за спинку стула, чтобы сохранить равновесие. Он ждал, как будто предвидя, что я собираюсь что-то сказать. Когда я заговорила, то уже не пыталась сдержать дрожь в голосе:

– Если вы серьёзно сказали, что ненавидите то, что здесь происходит, пообещайте мне кое-что.

Он не сразу отреагировал, но наконец кивнул.

– Я хочу, чтобы завтра вы явились к коменданту и рассказали ему всё, что вам известно о Фриче.

После разговора с Оскаром я поспешила в свой блок. Мы с Ханьей планировали сыграть партию в шахматы, но предстоящая игра занимала меня в тот момент меньше всего. Добравшись до блока, я увидела, что Ханья стоит на улице, она сделала несколько поспешных шагов мне навстречу, но я прошла мимо, не замедляя шага.

– Я собираюсь найти Фрича.

Она схватила меня за руку.

– Подожди, Мария, ты не можешь…

– Нет, могу! – воскликнула я, стряхивая с себя её руку. – Он может пороть меня сколько захочет, но я собираюсь найти его. Я должна…

– Послушай меня, шиксе, – пробормотала Ханья, взяв меня за плечи. – Ты не можешь пойти к нему, потому что его здесь нет.

– Хорошо, я подожду, пока он вернётся, и когда вернётся…

– Он не вернётся. – Она взяла меня за руки и взволнованно сжала их, сияя. – Сегодня утром эсэсовцы из здания администрации сказали, что комендант Хёсс вызвал Фрича на долгое совещание и тот ушёл сразу после его окончания. Хёсс приказал немедленно перевести Фрича и отправить в концентрационный лагерь Флоссенбюрг. Он уехал.

Невозможно. Фрич не мог уехать. Не сейчас. Учитывая показания Оскара и многочисленные нарушения Фрича, я была почти уверена, что комендант Хёсс переведёт его, но я попросила Оскара представить свой отчёт завтра, чтобы у меня было время встретиться с Фричем лицом к лицу.

– Это правда, шиксе, чистая правда. – Я моргнула, выведенная из оцепенения голосом Ханьи, она наклонилась ко мне со слабой улыбкой: – Ты сделала это. Его нет.

Фрича больше нет.

Я потратила месяцы, чтобы добиться его перевода, и мой же план всё испортил. Если бы я знала, что Фрич убил мою семью, я могла бы потребовать его признания в этом, спросить, знает ли он, что приговорил к смерти целую семью, но пощадил одну из них. Выживание должно было подарить чувство восстановленной справедливости – стать способом почтить память моей семьи, одержать верх над местом, унёсшим столько жизней, бросить вызов Фричу и его планам относительно меня. И снова – ход, которого я не предвидела, ход, изменивший всё. Было недостаточно лишить Фрича его должности и бороться за выживание. Справедливость заключалась в том, чтобы услышать правду от убийцы моей семьи. Найти способ заставить его заплатить. Но было уже слишком поздно: он уехал.

Я упустила свой шанс.

Нет, эта игра ещё не закончена; пешка по-прежнему в игре.

Несмотря на то что снег доходил мне почти до колен, а от безжалостного ветра слезились глаза, мне не было холодно. Меня согревал жар ярости, оставляя лишь угли от моих планов, – медленный, непрерывный огонь, который не угаснет.

Когда-нибудь я выберусь из Аушвица. И, сделав это, найду Фрича.

Глава 19

Аушвиц, 20 апреля 1945 года

Теперь, когда пришло время рассказать Фричу обо всём, что я узнала от Оскара, слова свободно слетают с моего языка, хотя мне и приходится прилагать значительные усилия, чтобы сохранять голос ровным. Закончив, я умолкаю и перевожу дыхание. Истина лежит перед нами, ясная и чётко очерченная, как клетки шахматной доски. Фричу ничего не остаётся, кроме как сделать свой ход.

Он молчит, наблюдая за мной; затем бьёт моего ферзя, а мой конь бьёт его коня.

– Тебе сказали, что я расстрелял твою семью, и поэтому ты пыталась разрушить мою карьеру, не так ли?

Хотя я подозревала, что он знал о моём плане, его слова вызывают во мне водоворот ужаса, такого же сильного, как если бы он обнаружил мою причастность ещё тогда. Чтобы успокоиться, я напоминаю себе, что мне нечего бояться. Эндшпиль будет развиваться так, как я запланировала.

– Отвечай, полька! Ты пыталась разрушить мою карьеру?

Этот крик заставляет меня вернуться в реальность. Я не понимала, как долго я молчала. Фрич смотрит на меня не моргая, я изучаю доску, но если буду медлить больше нескольких секунд, он начнёт действовать.

– Я начала осуществлять этот план задолго до того, как узнала, что ты сделал, но свою карьеру разрушил ты сам. Я лишь дала возможность нарушить протокол, вот и всё. Но не заставляла ею воспользоваться.

– Значит, ты спровоцировала перевод, – говорит он, его голос такой тихий, что мне приходится сосредоточиться, чтобы разобрать слова. – И каждое твоё действие было спланировано относительно местонахождения коменданта, не так ли? – Когда я киваю, он неодобрительно качает головой: – Я дал тебе шанс быть полезной, а ты пошла против меня.

– Не делай вид, будто относился хоть к кому-то с милосердием, – отвечаю я, мой голос напряжён. – Ко мне или к моей семье.

– Моя работа заключалась в том, чтобы держать заключённых под контролем, и именно это я и делал, – говорит Фрич, снова успокаиваясь и двинув пешку. – Похоже, мне следовало контролировать охранников.

На полпути к своей пешке я отдёргиваю руку.

– Что ты имеешь в виду?

Фрич снимает фуражку, чтобы вытереть дождевую воду с эмблемы Тотенкопф, затем надевает обратно.

– Тот, кто рассказал тебе о твоей семье. Ты не думала, что он мог солгать тебе?

Дождевая вода стекает по моей спине, и я изо всех сил стараюсь не задрожать. Я вглядываюсь в лицо Фрича в поисках хоть какого-то намёка на ложь, но он просто выжидает, когда я отвечу. Я прочищаю горло, прежде чем попытаться это сделать.

– После разговора со мной Оскар рассказал коменданту ту же историю.

– Если он солгал тебе, почему бы ему не солгать коменданту? Я помню этого человека. Он не был создан для этой работы, и он не одобрял меня. Я не удивлён, что он воспользовался возможностью мне навредить. Его освободили от должности, а меня уже не было в лагере, так что ему было нечего терять. Поговорив с тобой, он выставил меня в удобном ему свете, а затем передал рапорт Хёссу, вероятно, восхваляя коменданта за мой перевод и пытаясь вернуть себе расположение, которое он потерял, оказавшись слишком слабым для вверенных ему обязанностей. А я, по причине своего отсутствия, уже не мог ответить на выдвинутые обвинения.

Я меняю положение на стуле, но от этого мне становится ещё более неуютно.

– У него не было причин лгать.

– Ах, но это же неправда, а? Ты была уязвимой, отчаянно нуждалась в ответах и пошла к этому человеку, умоляя дать их тебе. Он сказал, что шансы вспомнить твою семью были невелики, но поскольку ты настаивала, он воспользовался возможностью подставить меня, сочинил историю, чтобы удовлетворить тебя, и ожидал, что ты его отблагодаришь. – Фрич наклоняется ближе, глядя мне прямо в глаза. – Ты же сделала так, чтобы его старания не были напрасны?

Это сальное бормотание высвобождает мою ярость.

– Нет, я бы никогда…

– Разве ты не сказала ему, что готова на всё? Нельзя давать обещаний, которые не собираешься выполнять.

– Он не просил меня как-то отплатить ему.

– Некоторые награды теряют всякую ценность, если их приходится выпрашивать, – говорит он с ухмылкой. – Кроме того, другая заключённая, которая участвовала в осквернении расы…

– Не впутывай её в это.

– Не делай вид, словно тебя это удивляет. Я знал всё, что происходит в этом лагере.

– Но ты не знал, что я пыталась добиться твоего перевода.

По лицу Фрича пробежала волна гнева.

– Я начал подозревать это, когда комендант упомянул о нарушениях протокола, спровоцировавших перевод, и большинство из них касались тебя. Жаль, что отъезд был немедленным, иначе у меня было бы время обсудить это с тобой.

Презрение в его голосе приносит небольшое удовлетворение, но моя победа незначительна. Оскар не мог мне солгать. Слова Фрича оживили воспоминания, и теперь я чувствую, как подкрадывается боль – лёгкая ломота, которая предшествует приступам беспрестанного неконтролируемого стука в моей голове. Я сжимаю зубы, пытаясь побороть эту боль, но она не прекращается.

– Ты тогда выразил надежду, что мне удалось найти свою семью, – наконец удаётся произнести мне. – Ты хотел, чтобы я…

Головная боль усиливается и лишает меня голоса, а Фрич высокомерно поднимает бровь.

– Ты всегда делаешь такие радикальные выводы из простых утверждений?

Я закрываю глаза, борясь со спазмом, от которого перехватывает дыхание. Контроль дразнил меня всё это время, держался где-то неподалёку, позволяя ухватиться за него и тут же вырываясь из рук. Чем дольше длится наша схватка, тем меньше у меня шансов одержать верх.

– Если бы ты сосредоточилась на своей семье, а не на моём переводе, я бы никогда не поехал во Флоссенбюрг. Ты ждала слишком долго, чтобы начать расследовать их смерть, и доверилась человеку, чью версию событий некому поставить под сомнение. Я единственный, кто может опровергнуть или подтвердить его слова. Вот почему ты решила найти меня снова, не так ли? – Он кивает на доску в знак того, что теперь моя очередь, и откидывается на своём стуле. – Если я не расстреливал твою семью, ты потратила все эти годы впустую, гоняясь не за тем человеком.