Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 35)
Я заставила себя вернуться к работе, но успокоить вспыхнувшие надежды оказалось сложнее, чем я предполагала. Офицер оставался возле умывальни рядом с выходом во двор весь день. Когда рабочий день завершился, охранники крикнули, чтобы моя коммандо выстроилась снаружи. Проигнорировав приказ, я поспешила обратно в коридор, офицер уже направлялся к выходу.
– Герр унтерштурмфюрер, могу я с вами поговорить? – Он остановился, вероятно, ошеломлённый моей наглостью, но прежде чем опустить глаза, я заметила, что в его оценивающем взгляде не было злости.
– О чём именно? – спросил он.
– О моей семье. Их отправили к стене в мае 1941 года. Я видела вас там в тот день, поэтому у меня есть основания полагать, что вы…
– Я видел, как тысячи людей маршируют к той стене, – сказал он с горьким смешком. – Даже если я и видел твою семью, едва ли я их запомнил.
Когда он повернулся, чтобы уйти, я схватила его за руку:
– Это займёт всего минуту.
Испуганно вздохнув, я отпустила его, предвидя последствия своего поступка. И заметила, что офицер протянул ко мне руку явно не для удара, но потом заколебался и убрал её. Я уже проявила немыслимую дерзость, но назад пути не было. Я подняла на него глаза и обнаружила в его взгляде что-то такое, чего я давно не видела – жалость. Мой голос задрожал:
– Пожалуйста, я что угодно сделаю. Прошу, помогите мне.
Он закусил губу, обдумывая своё решение. Наконец жестом велел мне следовать за ним. Офицер сказал своим товарищам, что я должна остаться, чтобы закончить кое-какие дела, и он проводит меня в мой блок позже. Казалось, они были удовлетворены его объяснением. Как только блок опустел, офицер повёл меня в комнату для допросов. Бросив осторожный взгляд в коридор, он завёл меня внутрь и закрыл за нами дверь.
– Как тебя зовут? – спросил он, усаживаясь напротив меня.
Странный вопрос, учитывая, что мой номер был написан на форме и он легко мог его увидеть. Я ждала, что он сам об этом вспомнит, но он этого не сделал. Он действительно спрашивал моё имя, моё настоящее имя, и осознание этого было настолько обескураживающим, что я не знала, смеяться мне или плакать. Я выделяла каждый слог, слушая, как моё имя слетает с языка, такое знакомое, но такое особенное и дорогое для меня сейчас.
– Ну, если я буду звать тебя Марией, то ты можешь звать меня Оскаром, – сказал он. – Расскажи мне о своей семье.
– Мой отец был высоким, со светло-каштановыми волосами, хромал на одну ногу, а мать, брат и сестра были блондинами. Они прекрасно говорили по-немецки. Зофье было девять лет, только у неё одной в нашей семье были кудрявые волосы, а Каролю – четыре. Моих родителей звали Александр и Наталья, фамилия – Флорковские. Как я уже сказала, был май 1941 года, и я видела вас во дворе, когда нашла их, так что я надеялась, вы могли что-то видеть.
Он молчал, выражение его лица было непроницаемым; затем он кивнул:
– Примерно в то время была семья, которая подходит под твоё описание. Они привлекли моё внимание, потому что находились вместе в мужской умывальне, а я никогда не видел там женщин. Кто-то сказал, что женщина попросила, чтобы они остались вместе. Её муж не мог ходить самостоятельно.
Я моргнула, чтобы прояснить зрение. Конечно, мои родители нашли способ остаться вместе.
– Фрич зашёл в умывальню, но не удивился, увидев там женщину и детей. Может быть, это он разрешил им не разделяться, я не уверен. Когда они раздевались, он смотрел на женщину… – Оскар прервался, щёки покраснели, и он прочистил горло. – Я случайно оказался рядом с этой семьёй, и они меня заинтересовали. Женщина – Наталья, не так ли? Она увидела, что Фрич смотрит на неё…
– Вы уверены, что это был Фрич? И вы уверены, что он видел мою семью?
Оскар кивнул:
– Он говорил с ними. – Он открыл было рот, затем закрыл его. – Ты хочешь это услышать?
Я кивнула:
– Пожалуйста, продолжайте.
– Скажи мне, если захочешь, чтобы я остановился, – ответил он. – После того как Фрич вернулся в зал, Наталья поговорила со своим мужем, а затем пошла за Фричем. Как я уже сказал, я был заинтригован, поэтому следовал за ними на расстоянии. Я не слышал весь разговор, но слышал последнее, что сказал Фрич перед тем, как…
– Что он сказал?
Взгляд Оскара опустился. Его стул протестующе застонал, когда он сменил положение, и Оскар потёр затылок:
– Я бы не хотел повторять это.
– Что Фрич сказал ей? – Я вложила в вопрос всю силу, на какую была способна. – Скажите мне дословно.
Оскар глубоко вздохнул и провёл большим пальцем по зазубрине на столе.
– Он улыбнулся, а потом сказал: «Я ни черта не сделаю для твоих детей, грязная польская сука».
Слова повисли между нами, и я впилась зубами в нижнюю губу так сильно, что почувствовала вкус крови. Я была уверена, что мои родители поняли, какая судьба их ожидает, и наверняка их первой мыслью было уберечь детей от той же участи. Видимо, они решили, что мама должна поговорить с Фричем, хотя тата и не хотел, чтобы она проходила через это. Они должны были умереть с мыслью, что сделали всё, что в их силах. Мама предложила бы Фричу что угодно, что угодно, лишь бы сохранить жизнь своим детям. Не свою собственную жизнь, даже не жизнь таты. Лишь своих детей.
И Фрич, видимо, насладился её отчаянием сполна, прежде чем отказать ей.
Мои родители сделали всё, что могли, но этого оказалось недостаточно.
– Фрич отправил её в камеру, туда поместили и остальных членов семьи, а когда пришло время идти к стене, они отправились вместе. Фрич тоже пошёл, а я стоял в дальнем конце двора. Не думаю, что маленький мальчик понимал, что происходит. Твой отец отвлекал его, но девочка – твоя сестра, я полагаю, – была в панике, пока твоя мать не опустилась рядом с ней на колени и не сказала что-то. Тогда она успокоилась. Все четверо начали говорить по-польски, я не смог отчётливо расслышать или уловить смысл, но это были не патриотические лозунги и не национальный польский гимн. Что бы это ни было, оно звучало… – Он, казалось, искал подходящее слово. – Утешительно. Молитвенно даже.
Моя рука потянулась к потайному карману на форме. Они молились по чёткам.
– Они держались за руки и стояли лицом к стене, а Фрич… – голос Оскара затих.
– Фрич не позволил палачу сделать это, – закончила я за него. – Он убил их собственными руками.
Оскар не смотрел на меня, но кивнул:
– Сначала твоих брата и сестру, одного за другим. Это было быстро; они не страдали. – Слова были извиняющимися, как будто они должны были меня утешить. Он прочистил горло и снял с головы эсэсовскую фуражку, но я уже подозревала, что произойдёт дальше.
– Фрич подождал, прежде чем убить моих родителей, не так ли? – Оскар едва заметно кивнул.
Конечно, он ждал. Он бы не упустил шанс заставить родителей страдать, глядя на безжизненные тела их детей.
– Твоя мать упала на колени рядом с детьми, – продолжал Оскар, внезапно заворожённый эмблемой Тотенкопфа на своей фуражке. – Я думал, что она упадёт в обморок, но она осталась на месте и молча глядела на их лица. Твой отец взял её за руку и притянул к себе на мгновение. Потом они повернулись к Фричу.
Мама и тата утешали Зофью и Кароля как могли, и им каким-то образом удавалось сохранять спокойствие до тех пор, пока всё не закончилось. И когда пришло время принять смерть, они сделали это с мужеством и достоинством. Это было всё, что они могли сделать.
– Твой отец был следующим, – сказал Оскар. – Когда он упал, твоя мать вздрогнула, но не более того. Она встала на колени и поцеловала его в щёку, затем поцеловала сына и дочь, прежде чем посадить их к себе на колени, взяла за руку твоего отца и повернулась лицом к Фричу. Она смотрела в глаза этого ублюдка до самого конца.
В тишине, наступившей после слов Оскара, я услышала, как на улице завывает ветер, и через маленькое окно увидела монотонно падающий снег. Влажный холод наполнил комнату, и я задрожала, до конца не понимая, от чего именно: от холода, гнева, печали или от всего сразу. Мои родители смотрели, как умирают их дети. Моя мать видела, как убили её мужа. И всё из-за Фрича.
Его голос эхом отдавался в моей голове. Его слова о моей семье во время шахматной партии. Это не могло быть тем, на что он намекал. Он не мог знать, что семья, которую он расстрелял, была моей. Возможно, он догадался, что они были убиты, и его слова служили лишь напоминанием об этом. Он не знал, что он был тем, кто убил их.
Но выражение его глаз открывало нечто более глубокое.
Что, если он знал? Что, если он знал всё?
Я пробежалась взглядом по ожогам от сигарет.
Когда мне удалось найти в себе силы заговорить, мой голос был едва слышен:
– Вы видели меня в тот день, не так ли? Сколько времени прошло после казни?
Оскар продолжал избегать моего взгляда.
– Несколько минут.
Минуты! Я разминулась со своей семьёй на несколько минут. Их последние мгновения, мой шанс спасти их, присоединиться к ним, попрощаться – да что угодно, если бы я только успела вовремя, несколько минут – и я упустила этот шанс.
– Я попросил освободить меня от службы, так что в конце недели покину это место, – сказал Оскар, глядя на свою фуражку. – Я знаю, что это ничего не меняет, но я ненавижу то, что здесь происходит.