Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 34)
При этих словах глаза Ханьи округлились, затем сузились в щёлки, словно она обдумывала, верить мне или нет. Я сделала глубокий вдох, чтобы унять жар, бурлящий в венах. За её угрозами угадывалась мольба, плохо скрываемая тёмными глазами, в которых отражалась неведомая мне боль и борьба, разгоравшаяся внутри. Я была той, кого она решила использовать в своих интересах, чего бы ей это ни стоило. Но я также была человеком, с которым она, несмотря на первоначальные намерения, сдружилась, и я тоже потеряла своих родителей, как и её дети потеряли своих.
Ханья уже не была той коварной женщиной, которую я видела минуту назад. Она была молодой вдовой, отчаянно пытавшейся воссоединиться со своими детьми. Наверняка мои родители испытали то же отчаяние, когда поняли, что я пропала. Когда они поняли, что моим брату и сестре придётся расплачиваться за мои действия. Когда они поняли, что у них украли все надежды на воссоединение нашей семьи.
Я скрестила руки на груди, закрываясь от порыва холодного воздуха, отвернулась и мягко произнесла:
– Работая на Сопротивление, мы с мамой иногда представляли себе жизнь после войны. Мы обе с нетерпением ждали возможности воссоединить детей, которым мы помогали, с их родителями. Совершить подобное было бы честью, но сделать это для одной из самых близких моих подруг… – Я прервалась, тяжело вздохнув: – Всё, что тебе нужно было сделать, это попросить.
Когда я подняла на неё взгляд, Ханья смотрела вдаль, уносясь мыслями далеко отсюда. Её глаза блестели в темноте, затем она моргнула, как будто выходя из оцепенения, смахнула случайную слезу и сказала шёпотом:
– Мария, я…
Я покачала головой, чтобы остановить её. Мы были созданиями войны и иногда вырождались в неузнаваемые имитации прежних себя. Я не хотела, чтобы она извинялась за то, что совершила война. Мне просто нужно было, чтобы она снова стала той женщиной, которую я знала.
Когда я протянула ей руку, она взяла её, и я подошла достаточно близко, чтобы стереть ещё одну слезу с её щеки.
– Мы найдём их, бобе. Я обещаю.
Она слегка сжала мою руку:
– В таком месте, как Аушвиц, легко забыть, что порядочные люди ещё существуют.
Вернувшись в блок, мы сели на мою койку. Когда мы прижались друг к другу, накрывшись тонким одеялом, к моим пальцам на руках и ногах, воскрешённым теплом от маленькой дровяной печки, постепенно начала возвращаться жизнь. Этой печки не хватало для обогрева помещения, но лучше такая, чем полное отсутствие отопления. Другим заключённым повезло меньше.
– Война закончится, и я свяжусь с Иреной и её матерью, они нам помогут, – сказала я, когда мои зубы перестали стучать. – Расскажешь мне больше о сыновьях? Сколько времени прошло с тех пор, как их тайно вывезли из гетто?
– Девять месяцев. У Якова день рождения в марте, так что ему скоро исполнится четыре года, а Адаму – год и два. – Внезапное осознание, казалось, поразило её, должно быть, она часто задумывалась об этом и раньше, но каждый раз боль была такой же сильной, как в первый. – Мой сын превращается из малыша в мальчика, а я пропустила его первые слова, его первый день рождения… – Она прервалась и сделала вдох, чтобы успокоиться. – Я никогда не забуду ночь, когда их забрали. Это был поздний субботний вечер, двенадцатое апреля. Последняя суббота, когда мы собирались всей семьёй. Остальных арестовали через неделю.
Я тоже запомнила эту дату. Двенадцатого апреля произошло кое-что важное. Я пообещала себе, что запомню этот день, потому что тогда я впервые самостоятельно выполнила поручение Сопротивления. Я разносила листовки. Мама должна была пойти со мной, но уехала в гетто, поэтому я работала одна.
Я села прямее, напоминая себе, что нужно дышать. Это совпадение, только и всего.
– А что ты знаешь о человеке, который забрал твоих детей?
– Их увезла женщина, которую я встречала несколько раз, и несколько моих друзей также позволили ей забрать своих детей. Она уговорила меня отпустить мальчиков. Она была доброй и дружелюбной, но я не знаю ничего, кроме имени. Сомневаюсь, что это было её настоящее имя, но она представилась Станиславой.
Женщина из Сопротивления по имени Станислава, которая спасла детей двенадцатого апреля. Тот же псевдоним использовала мама, в ту же ночь она отправилась в гетто.
– Как выглядела Станислава? – Я старалась, чтобы мой голос звучал непринуждённо. Не хотелось зря обнадёживать Ханью, если мои подозрения окажутся ошибочными. Возможно, что у многих женщин из Сопротивления был этот псевдоним и они ездили в гетто в тот вечер.
– Она была гойкой, старше меня лет на десять или около того. Среднего роста, светлые волосы, красивая. Она носила обручальное кольцо, возможно, что была замужем. – Ханья на мгновение замолчала. – Однажды она сказала, что у неё есть сын чуть старше Якова, моего трёхлетнего ребёнка.
В то время Каролю было четыре.
– Станислава рассказывала что-нибудь ещё о своей личной жизни?
– Нет, но она говорила на немецком как на родном. Она забрала моих сыновей во время комендантского часа. Адаму дали успокоительное, чтобы он не плакал, а Яков выглядел таким растерянным. Он спрашивал меня, почему я не иду с ними, почему я их отсылаю, и… – Голос Ханьи сорвался, она сделала паузу: – Как я должна была объяснить ему это? Прежде чем я успела что-либо сказать, Станислава опустилась на колени, взяла его за руку и сказала: «Яков, послушай меня. Твои мать и отец любят тебя и Адама очень, очень сильно. Пообещаешь, что будешь храбрым мальчиком ради них?» Это успокоило его. Он кивнул, а она так и не отпустила его руку. Это было последнее, что я видела.
Пока Ханья приходила в себя, я обдумывала всё, что она мне рассказала. Сложно поверить, но это может быть правдой. Уж слишком много совпадений, чтобы подозрения не подтвердились. Я закрыла глаза и представила, как мама стоит на коленях перед Яковом, держит его за руку, чтобы он знал – она рядом, повторяет слова поддержки, а он всё своё внимание устремил на неё, лишь на неё, а не на гóре, печаль или боль. Именно так мама раз за разом успокаивала меня и моих брата с сестрой.
Теперь я представила, как мама стоит на коленях передо мной, я встретилась с её ярко-голубыми глазами и почувствовала тепло её рук, накрывших мои. Она заслонила меня от холода, голода и страха, которые были здесь моими постоянными спутниками. Я прижалась к ней в поисках ясности, которую она уже дала мне. На её губах играла лёгкая улыбка, когда она встала и дотронулась нежной рукой до моей щеки.
Я ещё мгновение держала глаза закрытыми, цепляясь за тепло и покой, а потом распахнула их. Рядом со мной молчала Ханья, потерявшись в своих мыслях.
– Станислава Пиларчик, – прошептала я. – Вот кто спас твоих детей, Ханья.
– Ой гевальт, ты её знаешь? Ты уверена, что это та самая женщина?
Я кивнула и провела пальцами по рубцам от ожогов.
– Её настоящее имя Наталья Флорковская. Она была моей матерью. – Я сделала прерывистый вдох и встретила изумлённый взгляд Ханьи. – Это значит, что мне известно, как отыскать твоих сыновей.
Глава 18
Аушвиц, 15 января 1942 года
Несмотря на то, как сильно я ненавидела работу в блоке № 11, в стенах которого столько невинных истязали и казнили, иногда в этом можно было найти свои преимущества. По крайней мере, бóльшую часть времени я находилась в помещении.
Во время невыносимой январской утренней переклички я старалась стоять неподвижно. Зубы стучали, колени тряслись, в тёмном небе завывал ветер, а ледяной дождь со снегом падали на мою тонкую заношенную форму. Хефтлинг, стоявший рядом, рухнул на землю, я смотрела перед собой и слушала, как его дыхание ослабевало, а затем прекратилось.
Эсэсовцы защищались от разбушевавшейся непогоды, укрываясь на сторожевых вышках. Когда перекличка закончилась, я готова была бегом бежать до блока № 11, но мне нужно было маршировать в сопровождении охранников. Когда я стояла в строю, ожидая приказа, рядом возник Пилецкий.
– Помните, в тот день, когда вас регистрировали, вы разговаривали с человеком, убиравшим тела у стены казни?
Я осторожно кивнула.
– Этот заключённый сейчас один из наших новобранцев, и я спросил его, знает ли он что-нибудь о вас или вашей семье. Он помнит, что разговаривал с вами в тот день, и помнит офицера СС, который не часто работал в блоке № 11, но был там, когда вы подошли к грузовику. Он советует поговорить с ним. Имя – унтерштурмфюрер Оскар Бер. Средних лет, седые волосы. Сегодня он будет в блоке № 11.
Я вспомнила, что видела офицера средних лет, когда нашла свою семью. Я открыла было рот, чтобы поблагодарить Пилецкого, но тот уже растворился в толпе. Когда эсэсовцы приказали нам следовать в блок № 11, члены моей коммандо толкались, пихались и наскакивали друг на друга, торопясь попасть внутрь.
Согреваясь после кошмарного холода, я выполняла различные задания и выискивала седовласого офицера СС; наконец я его нашла. Он стоял в конце небольшого коридора, ведущего во двор, и спокойно, внимательно наблюдал за тем, как мимо него проходят осуждённые. Судя по его форме, он был унтерштурмфюрером, как и сказал Пилецкий, но чтобы убедиться, что это именно тот человек, которого я искала, я попыталась припомнить другие случаи, когда видела его. Камера отца Кольбе во время его казни. Плац во время моей порки. И двор между блоками № 10 и № 11, когда я нашла свою семью.