Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 22)

– Пожалуйста, они же дети, ради всего святого.

Прежде чем мама успела сказать что-то ещё, солдат схватил её за руку, она напряглась и замолчала. Тата вылез следом и потянулся за Каролем, который был ближе всех к двери, но один из солдат оттолкнул моего отца, а другой вытащил Кароля из грузовика.

Я никогда не слышала, чтобы мой брат или мои родители кричали так, как в тот момент, а потом мамин крик пересилил все остальные.

– Дайте мне взять его! Прошу, дайте взять его!

Её мольбы становились всё громче, а борьба всё неистовее, и когда удерживавшему её солдату надоело это терпеть, он отпустил маму. Она выхватила Кароля из рук другого солдата, прижала его к груди и мягко заговорила с ним, а он в это время пытался спрятаться на её груди. Когда мама посмотрела на тату, на щеке её блеснула скатившаяся слеза.

За нами пришли ещё двое солдат, и Зофья ухватилась за мою руку. Солдаты позволили нам идти к двери самостоятельно, вероятно, чтобы избежать ещё одной вспышки маминого гнева. Я слегка сжала руку сестры, чтобы утешить её, хотя не чувствовала себя способной на это. Я точно знала, что сейчас увижу.

Стена из серого камня окружала группу массивных зданий. Ещё до вторжения я считала Павяк грубым и уродливым нарывом на лице потрясающе красивого города. Теперь это было не просто отвратительное здание. Это было воплощение всех моих страхов.

В аду есть особое место для пойманных членов Сопротивления.

Аушвиц, 17 июня 1941 года

– Моих родителей, брата и сестру расстреляли сразу же, как мы попали в Аушвиц. Меня тоже должны были казнить, но я отбилась от группы, и Фрич направил меня в группу рабочих. Моя семья была убита, а я выжила, потому что Фрич любит иногда сыграть в шахматы.

Когда я закончила свой рассказ, отец Кольбе отреагировал не сразу, и я была благодарна за окутавшую пространство темноту. Я не хотела видеть на его лице шок и отвращение, которые так живо себе представила. Но когда он заговорил, тон его голоса совершенно не клеился с выражением лица, возникшим в моём воображении.

– То, что случилось с твоей семьёй, ужасно. Слова не могут выразить, как сильно моё сердце болит за тебя, Мария.

– Я не хотела бросать их. – Мой голос дрогнул, но я отчаянно хотела исповедаться, отчаянно хотела переложить тяжесть своих грехов на этого бедного, доброго священника, который был достаточно глуп, чтобы подружиться со мной. – Когда я потерялась, то думала, что найду свою семью после регистрации. Я не знала, что одна группа была приговорена к смерти, а другая – нет. Всё это время я использовала вас, отец Кольбе, и позволила вам поверить, что я та, кем не являюсь на самом деле, мне очень жаль.

– Уверяю тебя, Мария, мои убеждения насчёт тебя остались прежними. И если благодаря нашей дружбе я смог хотя бы чуточку облегчить твои страдания, то я благодарю Бога за дарованную нам благодать.

Слава богу, отец Кольбе не мог видеть подступивших к моим глазам слёз, готовых побежать по щекам.

– Я не заслуживаю Его благодати.

– Никто из нас не заслуживает, но Он всё равно дарует нам её.

– Вы действительно в это верите, находясь в подобном месте?

– Именно в таком месте я верю в это больше всего. Как ещё мы можем найти смысл среди всех этих страданий?

Когда мы замолчали, до моих ушей донёсся лёгкий стук капель дождя. Каким-то неведомым образом это успокаивало, хотя в последнее время мало что имело подобный эффект. Спокойствие осталось где-то в прошлом, в этом новом мире оно недостижимо; здесь испытываешь что угодно, только не спокойствие. Присутствие отца Кольбе было единственным, что приближало меня к такому состоянию. Дождь делал то же самое – и это было необычно, как будто я сидела у окна в нашей квартире в Варшаве и смотрела, как капли дождя скатываются по оконному стеклу. Но ни отца Кольбе, ни умиротворяющего стука дождя не было достаточно, чтобы я изменила решение.

Отец Кольбе не одобрил бы его, но я устала лгать ему. Он должен был услышать правду, всю правду.

– Я готова покинуть это место, – я хотела сказать больше, но слова не шли. Решение принято; оно было принято уже давно, но я не ожидала, что поделиться им будет так трудно.

Тишина снова окружила нас, тишина, которая пронзила моё сердце так, что я едва могла её выдержать. На этот раз вместо шока и отвращения я представила на лице отца Кольбе ярость, но даже в моём воображении этот образ был неправдоподобным.

– Это не выход, друг мой.

– Мне жаль разочаровывать вас, отец Кольбе, и я не жду, что вы, или Бог, или кто-либо другой смилостивится надо мной, но я не могу жить после того, что сделала с ними, – ответила я еле слышно. – Кроме того, меня всё равно послали сюда умирать.

– Не так, как ты того хочешь.

Я не знала, как реагировать. Мне хотелось, чтобы он накричал на меня, проклял, сказал, что я буду гореть в аду веки вечные. Странным образом это помогло бы мне не менять своего решения. Вместо этого священник лишь одарил меня кротким сочувствием. Конечно, он не пытался отговорить меня в порыве праведного гнева. Это было не в духе отца Кольбе, но почему-то именно перед его мягкостью было труднее устоять.

– Твоя жизнь – это дар, даже если тебе приходится ужасно страдать. Это и для меня был дар. Твоя семья не хотела бы, чтобы ты от него отказалась.

Было необычно слышать, как отец Кольбе говорит о том, чего хотела бы моя семья, ведь всё это время я подавляла воспоминания о них. Предполагалось, что это защитит меня от боли, но на самом деле оставило лишь пустоту внутри. Сейчас я наконец позволила себе представить свою семью, пустота заполнилась мыслями о них. Всё время в Аушвице я сторонилась таких воспоминаний, как бы наблюдая со стороны. Помнила, но не вспоминала. Но на этот раз я полностью окунулась в них. Мама. Тата. Зофья. Кароль.

Отец Кольбе вдавил что-то в мою ладонь. Я не могла разглядеть эту вещь в темноте, но узнала на ощупь гладкие, круглые бусины. Чётки.

– Когда я прибыл сюда, то попросил солдата оставить мне чётки. Теперь я хочу, чтобы они были с тобой. Ты названа в честь Богоматери, а чётки прославляют жизнь Её Сына, даже больше – Его страдания и смерть. В жизни Христа ты найдёшь силы, чтобы обрести мир внутри себя и выжить в этом месте.

В тишине мои костлявые пальцы пробежались по чёткам и нашли крестик. Я обхватила его рукой, и этот простой жест разрушил внутри все барьеры. Всё, что было спрятано за ними, вырвалось наружу, и я зарыдала так же истошно, как в день смерти моей семьи. Чётки отца Кольбе впились в мою ладонь, а в голове проносились воспоминания о вечерах, проведённых за знакомыми молитвами с семьёй. Каким-то образом острая боль стала терпимой. И я чувствовала себя менее жалкой, чем последние несколько недель.

Когда мои слёзы утихли, измождённая рука отца Кольбе накрыла мою. Я продолжала сжимать его чётки, а ласковый шёпот достиг каждого уголка комнаты:

– Живи, Мария. Живи ради своей семьи. Борись ради своей семьи. Спасись ради них.

Я не питала иллюзий по поводу того, что смерть гарантированно будет обходить меня стороной. Никто от неё не застрахован. Шахматные фигуры расставлены на доске, передо мной сидит соперник – более безжалостный и непредсказуемый, чем все, с кем я когда-либо сталкивалась. Каждый сделал свой первый ход, игра началась.

После разговора с отцом Кольбе я почти всю ночь не спала, пришивая к нижней части своей форменной юбки небольшой карман с клапаном на пуговице. На следующий вечер, когда я возвращалась в лагерь после работы, чётки были со мной, в кармане.

Когда я прошла через ворота, то увидела Фрича – он стоял у блока № 24, где обычно ждал меня, если хотел закончить день игрой в шахматы. После кивка Фрича охранники махнули мне рукой, и я направилась к нему.

– Старая добрая шахматная партия, повторяющаяся из раза в раз, уже порядком поднадоела.

Я не знала, что он ожидал услышать в ответ на этот резкий выпад вместо приветствия. Возможно, он проверял меня. Если всё, на что я была способна, – это развлекать его за шахматными партиями, то, возможно, он хотел узнать, как я восприму намёк на свою близкую смерть, – с облегчением или в мольбах о пощаде. Я не знала, изменит ли какой-либо из вариантов его решение, когда придёт время. Пока Фрич контролировал ситуацию, моё пребывание в этом месте полностью зависело от него.

Но лишь пока он её контролировал. Если я выживу здесь, то, возможно, почувствую, что хоть немного восстановила справедливость в отношении своей семьи. И если я собиралась выжить в этом месте, я должна была пережить Фрича.

– Мы могли бы устроить турнир.

Услышав моё предложение, он не изменился в лице. Молчание повисло между нами на мгновение, затем он повернулся и зашагал прочь.

Когда я смотрела, как он уходит, что-то зажглось внутри меня. Чувство, которое я впервые испытала в начале работы на Сопротивление. Моя стратегия изменилась. Может быть, я всё-таки смогу выиграть эту игру.

Глава 10

Аушвиц, 26 июля 1941 года

Услышав отдалённый гул голосов на улице, я собрала веточки и камешки с пола в блоке № 14, куда мы с отцом Кольбе недавно переехали.

– Сегодня вечером снова сыграем, – прошептала я, пока он проводил рукой по грязному полу, чтобы стереть нашу шахматную доску. – В следующий раз вы будете играть белыми, а я – чёрными. Вам нужно преимущество первого хода.