Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 21)
Их было шестеро, и, судя по знакам отличия, определяющим звание, и количеству медалей на форме, человек, который говорил со мной, был главным. Когда я приблизилась, его железный взгляд был прикован ко мне.
– Документы, – скомандовал он.
Невозможно было не расслышать этот приказ. Я искала свою кенкарту, изо всех сил растягивая время. Этот офицер – не мальчишка, гордящийся блестящими сапогами, массивным оружием и званием. Цель его работы заключалась в подавлении Сопротивления. Мне нужно было сделать так, чтобы он не счёл меня опасной. Передав ему кенкарту, я сделала паузу, чтобы собраться, и произнесла, стараясь придать голосу беззаботности:
– Простите меня, герр штурмбаннфюрер, я собиралась… – От моей храбрости не осталось и следа, когда он посмотрел на меня. Голос дрогнул. Никогда ещё мне не было так тяжело сохранять спокойствие в присутствии офицера. – Навестить друга.
– Корзину.
Внутри меня всё как будто закричало.
– Конечно, но моя…
Штурмбаннфюрер кивнул другому мужчине, и тот выхватил у меня корзину. План рушился на глазах. Мне нужно было понять, что я делаю не так, и вернуть свои вещи, но я была растеряна. Всё, о чём я могла думать, – это ордер на обыск.
Мужчина порылся в корзине.
– Ничего, штурмбаннфюрер Эбнер.
Я опустила глаза, чтобы они не увидели мелькнувшее в них облегчение, потому что другой офицер протягивал мне корзину. Но прежде чем он успел вернуть её, Эбнер вырвал корзину у него из рук, а мне пришлось сдержать крик протеста.
– Имя, – рявкнул Эбнер, тщательно осматривая корзину.
– Х…Хелена. – Я сделала паузу, надеясь, что дрожь в голосе исчезнет. Никто никогда не устраивал мне допрос по фальшивым документам. Я, конечно, помнила все данные, но трудно не ошибиться, когда сердце готово выскочить из груди. – Хелена Пиларчик.
В этот раз, когда Эбнер посмотрел на меня, я заставила себя поднять взгляд и увидела то, что боялась увидеть больше всего.
Подозрение.
Нет, это было в моей голове, только в моей голове. Ему не в чем подозревать меня, просто я запаниковала из-за его въедливости и ордера, вот и всё. Я бесчисленное количество раз сталкивалась с солдатами – с Иреной и в одиночку, – и каждый раз нам удавалось выкрутиться. Если я могла сделать это раньше, то смогу и сейчас.
– Дата рождения.
Чем дольше я стояла там, тем больше вопросов он задавал и тем яростнее рылся в моих вещах. Я должна была отвечать быстро. Я должна была придумать, как заставить их уйти или убедить их отпустить меня.
– Дата рождения.
Нетерпеливый щелчок пальцами заставил меня осознать, что я не произнесла ни слова, поэтому я пробормотала фальшивую дату и попыталась придумать план побега, но на ум ничего не шло. Идеи не появлялись, было лишь непреодолимое чувство опасности, которое терзало мои внутренности, но не побуждало к действию, ни когда Эбнер бросил корзину и начал топтать её, ни когда плетение треснуло и его ботинки забрызгал раздавленный картофель, ни когда он пнул раскуроченную корзину и свидетельства о крещении рассыпались по мостовой.
Глупое, отчаянное решение. Всё, что я могла сделать. Я побежала со всех ног, но не успела сделать и трёх шагов, как эсэсовец поднял приклад винтовки. Сильная, ослепляющая боль выбила воздух из моих лёгких и повалила меня на землю. Я кашляла и задыхалась, пока железная хватка не подняла меня на ноги. Эбнер кричал, но я могла думать лишь о пульсации внутри, поэтому он стиснул моё лицо и повернул его к рассыпавшимся документам.
– Отвечай, глупая девчонка. Откуда ты это взяла и куда собиралась нести?
Я могла бы плюнуть ему в лицо или же молить о пощаде, но ни то ни другое не имело значения. Я была не в том состоянии, чтобы вести себя вызывающе, но всё же выбрала вызов. Это было всё, что у меня оставалось.
– Не знаю, герр штурмбаннфюрер. Я всего лишь глупая девчонка.
Пощёчина почти стоила того. Почти.
Жгучий удар рассёк мне губу, я сплёвывала кровь и не слышала, что он сказал; затем гестаповец повернул меня лицом к кому-то.
Это была госпожа Кручек, наша соседка. Более неудачного времени, чтобы выйти из дома, нельзя было и придумать, но уже слишком поздно. Она застыла в дверях, оцепенев, прижимая к груди своего сына Яна. Я уставилась на неё с молчаливой мольбой.
Часть пистолетов, направленных на меня, теперь целилась в госпожу Кручек. Резко вобрав раскрытым ртом воздух, она крепче прижала к себе Яна, как будто её руки могли как-то защитить от пуль.
– Назовите имя этой девушки и где она живёт, или вы трое умрёте.
Другой мужчина перевёл слова Эбнера на польский. У неё не было выбора. Я понимала, у неё просто не было выбора. Но всё равно продолжала молиться.
Остекленевшие глаза госпожи Кручек встретились с моими будто бы в немом извинении, прежде чем она опустила их. Её голос так дрожал, что ей с трудом удавалось выговаривать слова:
– Мария Флорковская. Второй этаж.
Они протащили меня мимо рыдающей госпожи Кручек, внутрь дома и вверх по лестнице. Слава богу, фальшивые документы мамы и таты были украдены. Тогда не получится доказать их причастность, а Зофья и Кароль – дети. Ведь гестапо нет дела до детей, поэтому они просто сообщат семье о моём аресте, не более того.
Тяжёлый кулак стукнул в дверь с нашей фамилией, и, не дожидаясь ответа, нога в сапоге нанесла резкий, сильный удар. Дверь с треском крошащейся древесины ввалилась в квартиру. Меня втолкнули внутрь, и я, спотыкаясь, упала в объятия отца.
Когда я подняла голову, то заметила, что его рубашка испачкана моей кровью. Всего на мгновение я встретилась с полным ужаса взглядом таты, а затем они вошли и вырвали меня у него из рук. Их голоса смешались с маминым криком.
Агенты гестапо переворачивали мебель, опустошали шкафы и ящики, били посуду, задирали ковры и сносили всё на своём пути. Я благодарила Бога, что газета Сопротивления таты, единственная улика, которую они могли найти, уже исчезла из обычного тайника – под подушкой его кресла. Один из агентов гестапо перевернул журнальный столик, и моя шахматная доска упала на пол. Красивые фигуры разлетелись.
Звук моего имени прорвался сквозь яростные немецкие крики, и я заметила маму, прижавшуюся спиной к стене. Она цеплялась за моих брата и сестру и умоляла меня подойти к ней. Голос таты возвышался над грохотом, утверждая, что он сам напечатал свидетельства о крещении и раздал их и что его дочь по ошибке взяла не ту корзину, а я, парализованная, продолжала стоять посреди творившегося хаоса.
Эсэсовец повернулся к моему отцу со снисходительной ухмылкой:
– Вы хотите, чтобы мы поверили, что это вы доставляете документы? – Для большего эффекта он ударил моего отца по больной ноге.
Тата упал, его трость ударилась об пол, из стиснутых зубов вырвался стон. Я закричала и бросилась к нему, но ещё один удар в живот повалил меня на пол, и я свернулась калачиком, желая, чтобы жуткая боль утихла, в то время как мир вокруг меня помутнел. Мамин крик звучал вдалеке. К её крику присоединился чужой голос, за которым последовал резкий, прицельный шлепок.
Боль в животе стихла, и я почувствовала на себе чьи-то руки – это гестаповец потащил меня вниз по лестнице. Я сопротивлялась, но он был слишком силён. Это было похоже на борьбу с каменным столбом. Он швырнул меня в грузовик, я ударилась бедром, боль пронзила ногу. Когда я растянулась на голом полу, рядом со мной раздался стук, сопровождаемый знакомым вздохом. Мама. Затем последовала серия глухих ударов – остальные члены семьи, – и дверь захлопнулась.
Грузовик начал двигаться. Я приподнялась и провела рукой по пульсирующему животу. Тата сел, морщась от боли в ноге, потом помог маме. Она держала Зофью и Кароля так, словно никогда их не отпустит, икающие всхлипы обоих звучали в унисон. Мама прижалась к тате и осторожно прикоснулась к ярко-красной отметине на своей щеке.
– Боже мой, – прошептала она. Маленькая, отчаянная молитва.
Какой же я была глупой. Подумать только, я почти убедила себя, что мою семью пощадят.
– Они остановились на нашей улице, и я увидела, что у одного из них был значок гестапо. Я не знала, что делать, а после того, как они забрали корзину и нашли сертификаты, они заставили госпожу Кручек назвать моё настоящее имя, простите меня, мне так жаль.
Когда мой голос дрогнул, тата притянул меня ближе и вытер кровь с моей разбитой губы.
– В страхе нет ничего постыдного. Ты не сделала ничего плохого, Мария.
Его слова не были правдой, но я этого не сказала. Если бы я соображала быстрее, моя семья не поплатилась бы свободой.
– Разве мы нарушили закон? – пробормотала Зофья.
Тата ласково накрыл своей рукой её руку.
– Эта война принесла невероятные страдания еврейскому народу, поэтому твоя сестра, мама и я помогаем им. Помогать невинным людям спасаться от преследований – это неплохо.
Зофья уставилась на меня как на незнакомку. Никто больше не произнёс ни слова, и я отсела от всех в дальний угол, раздавленная масштабом содеянного.
Когда грузовик остановился, двери распахнулись, и нас встретил ствол винтовки. Солдат, державший оружие, жестом приказал нам выходить. Мама выскочила с невероятной скоростью и бросилась к другому солдату, который стоял позади первого.