Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 20)
– Посмотри, что ты наделала.
Она разинула рот, замешкавшись с подходящим ответом, а потом призвала маму на помощь. Я села на ковёр у журнального столика и взяла с шахматной доски белую ладью. Гладкая и прочная, крошечная башенка, в которой было столько силы.
– Готовишь свой знаменитый ладейный эндшпиль, не так ли, Акиба Рубинштейн[15]?
Я улыбнулась вопросу таты и вернула ладью на место. У одного из моих любимых гроссмейстеров я научилась учитывать, каким будет эндшпиль, с самого начала игры. Это была интересная стратегия, напористая и агрессивная, которая, как правило, хорошо мне служила. Рубинштейн мастерски владел ладейными эндшпилями, но в моих вариантах его стратегии предпочтение отдавалось пешке.
Пока тата относил пустую чашку на кухню, я разыграла дебют белым конём. Шахматы завладевали всем моим вниманием без остатка и, подобно заостряющему меч точильному камню, оттачивали грани моего разума. Ферзи, короли и слоны, кони, ладьи и пешки. Все они перемещались по полю, пока оно не превращалось в замысловатую чёрно-белую паутину, сплетённую у меня в голове. Два соперника, чёрные против белых, объединяет их только общее стремление к победе, а в остальном они – по разные стороны баррикад. Лишь один одержит верх. В случае патовой ситуации, когда ни одному из игроков не удастся обыграть оппонента, победителя можно выявить только путём проведения дополнительных партий. Два соперника, один победитель, кто им станет – определит решающая игра. Окончательная победа и полное поражение.
Но в нашем с Зофьей случае поражение не настигло ни одну из нас. Мы остались в патовой ситуации, и ни ладья Рубинштейна, ни моя пешка не могли повлиять на исход игры.
– У тебя нет времени на «Монополию», но есть время играть в шахматы?
Я не заметила, как Зофья подошла, но презрительный тон прозвучавшего прямо у моего уха вопроса нарушил мою концентрацию.
– У меня есть всего пара минут перед выходом. Успокойся и дай мне закончить.
– Ты ведь идёшь с Иреной, да?
Она сказала это так, как будто я совершила самое отвратительное преступление, которое только можно себе представить. Я осмотрела доску и взяла ладью.
– Нет, но даже если бы и с ней, то это тебя не касается. Оставь меня в покое.
Было ошибкой говорить такое, я поняла это сразу после того, как слова слетели с моего языка. Я открыла было рот в отчаянной попытке сгладить ситуацию, но Зофья вспыхнула.
Резкое движение, и несколько шахматных фигур ударились о стол и упали на пол. Я ахнула и бросилась за ними, но едва успела собрать, как сестра сбила ещё несколько, распаляемая моими протестами. До меня донёсся гневный крик – возможно, мамин, – когда Зофья собиралась в третий раз разбросать шахматные фигуры, а я толкнула её свободной рукой. Но сестру уже ничто не могло остановить, она снова бросилась к шахматной доске. Я заорала, чтобы она прекратила, преградила ей дорогу и попыталась оттащить подальше от шахмат, потому что если эта соплячка сломает мои фигуры…
– Девочки.
Спокойный, строгий тон. Мы обе знали, что лучше не упрямиться, – и застыли. Я прижала шахматные фигуры к груди, не желая ослаблять хватку и отпускать сестру, а Зофья всё так же нависала надо мной, одна рука была в паре сантиметров от доски. Я постаралась сдержать дрожь, встретившись с не терпящим возражений взглядом таты.
– Хватит.
Когда в его голосе появлялись подобные предостерегающие нотки, даже Зофья прекращала упрямиться. Но на сей раз ничто не могло погасить пламя её гнева, даже выговор таты или приказ мамы – мне
За прошедшие несколько месяцев работы в Сопротивлении я погрузилась в самое сердце лжи, опасности и протеста. Этот мир был очень далёк от мира моей сестры. Война разлучила нас, и пока опасность не миновала, я не видела способа это исправить. Борясь со слезами, затуманивающими зрение, я осмотрела все шахматные фигуры и убедилась, что ни одна из них не пострадала из-за истерики Зофьи. Мама опустилась на колени рядом со мной, и я провела пальцами по чёрному ферзю. Фигуры были целы, но почему-то мне казалось, что это не так.
Когда мама убрала несколько выбившихся прядей с моего лба, я шепнула:
– Можно рассказать ей?
Она вздохнула и накрыла мои руки своими.
– Всё, что сейчас можно сделать, – это молиться, чтобы война поскорее закончилась.
Патовая ситуация, пока всё не изменится. Если это вообще когда-нибудь изменится.
Мама поцеловала меня в щёку, прежде чем пойти в нашу комнату, проверить, как там Зофья, а я продолжила собирать свои вещи. Тата встал, надел коричневый твидовый пиджак поверх приталенного жилета, а также свою любимую фетровую шляпу, серую с голубой фактурной лентой. В глубине души я умоляла его не идти за мной, но он взял трость – и мои надежды разрушились. Если отец решил поговорить со мной наедине после стычки с сестрой, мне, скорее всего, влетит. Мы молча собрались и вышли в коридор, и я воспользовалась шансом защититься:
– Тата, прости, но Зофья не оставила бы меня в покое, а ещё она чуть не сломала мои…
Он прочистил горло, и я замолчала. Что ж, хотя бы попыталась… Ожидание было невыносимым, я смотрела мимо отца, сосредоточившись на надверной табличке с нашей фамилией – ФЛОРКОВСКИЕ. Наконец тата вздохнул.
– Что ж, – медленно проговорил он. – Должен сказать, у тебя впечатляющие рефлексы.
Эти слова вызвали внезапную улыбку, тата усмехнулся, а я юркнула в его утешительные объятия. Он прижал меня к себе. Одна рука придерживала мою голову, как будто я была маленькой, и мне почти хотелось вернуться в те времена. Когда я была маленькой, не было войны. Мне не нужно было хранить от сестры столько секретов.
– Ты знаешь, почему была так занята в последние месяцы. Но Зофья – нет, – пробормотал тата. – Она и не может понять. Всё, о чем я прошу, – постарайся быть более чуткой к её переживаниям.
Я вздохнула:
– Было бы проще, если бы я могла сказать ей правду. Но я постараюсь.
– Может, лучше сегодня в монастырь вместо тебя пойду я?
– А что, вор, который стащил мамину сумку, нашёл в нём ваши кенкарты и вернул их?
Отец снова усмехнулся:
– Нет, и, учитывая, что все сведения в них ложные, я был бы впечатлён, если бы он это сделал. Новые документы будут готовы через несколько дней, тогда мы сможем работать снова. – Он поцеловал меня в лоб: – Будь осторожна, моя храбрая девочка.
Вместо того чтобы разомкнуть объятия, я прижалась к нему сильнее на мгновение. К его знакомому запаху примешивались едва заметные нотки воска и сосны, свидетельство того, что тем утром он полировал свою трость. Это сочетание было странно притягательным. Наконец я подняла голову, и тата вытер следы слёз, проведя большим пальцем по моей щеке.
Как только он исчез за дверью квартиры, я, стараясь не думать о ссоре с Зофьей, помчалась вниз по лестнице. Посещение монастыря определённо поднимет мне настроение. Солнце целовало мои щёки и придавало золотистый оттенок бежевой штукатурке нашего четырёхэтажного дома, но прекрасный день омрачило отвратительное зрелище.
Через перекрёсток ехал большой грузовик и два легковых автомобиля. Я в нерешительности застыла у двери, пока они парковались. Офицеры СС и люди, одетые в гражданское, высыпали на улицу, словно муравьи, бегущие к падали. Когда один из мужчин вышел из машины, он положил что-то во внутренний карман пальто. Солнечные блики сверкнули на цепочке и серебряном диске.
Значок гестапо.
Я таких ещё ни разу не видела, но Ирена и родители описывали мне их бесчисленное количество раз. Это был единственный способ идентифицировать людей, которых мы боялись больше всего. Нет сомнений, кто-то предал мою семью, иначе гестапо не появилось бы.
Но агенты не стали врываться в мой дом, поэтому я выпустила из рук дверную ручку. Они стояли у своих машин – один из них изучал какой-то листок и говорил что-то о необходимости проехать ещё один квартал, а другой, офицер СС, осматривал улицу Балуцкого. Тут его взгляд обнаружил новую цель – меня.
– Подойди.
Участники Сопротивления и агенты гестапо играли в похожую игру. Мы скрывали свою личность и выполняли задания тайно, чтобы никто вокруг не знал правду о том, кто мы есть на самом деле. Вероятно, я проходила мимо множества агентов гестапо на улице, не зная об этом, возможно, меня даже останавливали эсэсовцы, которые также были тайными членами гестапо, но на этот раз я полностью осознавала, кто со мной говорит.
С трудом сглотнув, я подчинилась и пошла маленькими шажками, чтобы выиграть время и подумать. Пустынная тихая улица лишь усиливала прерывистые вдохи, которые возвещали о моей панике, словно кричащие об очередной немецкой победе громкоговорители на площади. Они не могут меня ни в чём заподозрить, ведь я всего лишь вышла из здания.
Я крепче сжала корзинку, пытаясь сосредоточиться.