Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 19)

Стирая свою форму крошечным кусочком мыла, я представляла рядом маму. Видела, как она погружает одежду в горячую воду. Дома я иногда заставала её с куском щелочного мыла и стиральной доской. Мама пыталась отстирать канализационную грязь с юбки, блузки, чулок и туфель. Признак того, что накануне вечером она тайком вывозила детей из гетто.

Мама настаивала, что она и сама может всё отмыть, но я каждый раз вызывалась помочь. Вместе мы по нескольку раз меняли воду, оттирая малейшие частички грязи с её одежды, а затем мылись сами и чистили ванную сверху донизу. Потом я приносила одежду таты и свою, чтобы мы могли постирать её и повесить сушиться рядом с маминой. Вскоре Зофья и Кароль появлялись со своими грязными вещами, жалуясь на то, что мама отказывается отдавать вещи в прачечную.

Охранник приказал поторапливаться, поэтому я надела свою влажную форму и вышла, упрекая себя за то, что вспомнила родных. Ведь я знала, что всё это в прошлом.

С каждым днём я всё больше стремилась покинуть Аушвиц. Я не знала, как именно я это сделаю. Проходя мимо забора из колючей проволоки, я подумала об ударе током, но проскользнуть мимо сторожевых вышек было трудно, а если охранники заметят, что я подошла слишком близко к забору, они откроют огонь. Но если именно пуле суждено прервать моё существование, для этого были более простые способы, не связанные со смертью от удара электрическим током в случае нежелания охранников меня останавливать. Несмотря на решимость покинуть это место, я не была уверена, что у меня хватит смелости дотронуться до забора, мысль о такой смерти наводила ужас. Зачем воплощать в жизнь этот жуткий план, если я могу с тем же успехом попросить охранника пристрелить меня во время переклички или на трудовом задании? Возможно, мне стоило перестать есть, но в таком случае отец Кольбе заметит это и станет настаивать на том, что мне нужно поддерживать силы. А поскольку он делился со мной кусочками своего пайка, голодная смерть была ещё менее вероятна. На ходу я сдирала частички кожи с ободранных ладоней. Может быть, в раны попадёт инфекция, а может быть, я умру от истощения или болезни.

И нельзя забывать о Фриче. Как только он потеряет интерес к нашим играм, он избавится от меня.

Мои мысли занимали лишь усталость и тоска по семье. Я должна была покинуть Аушвиц, и единственно возможный путь лежал через трубы крематория.

Закончи игру, Мария.

Я планировала атаки и склоняла соперника к желаемому эндшпилю, но моё терпение было таким же тонким и изношенным, как ткань формы на плечах.

Вернувшись в блок № 18, я села на тюфяк, наслаждаясь короткой передышкой. Большинство заключённых проводили своё свободное время за пределами блока, поэтому, пока могла, я пользовалась дополнительным пространством. В тишине я пересчитала следы клопиных укусов на теле и обнаружила, что со вчерашнего дня прибавилось ещё семь.

Вскоре в блок вошёл отец Кольбе и со своей обычной улыбкой благословил и ободрил заключённых. Потом он подтащил свой тюфяк к моему и положил что-то рядом, я не могла разглядеть, что именно. На грязном полу он начертил большой квадрат, добавив несколько линий так, что внутри большого квадрата появились маленькие. Когда он закончил, получилось восемь рядов, в каждом по восемь маленьких квадратов. Затем он взял то, что лежало рядом: это оказалась горсть гравия. Самый большой камень отец Кольбе положил на центральный квадрат в последнем ряду. Второй по величине поместил рядом. Ещё два камня расположились по обе стороны от первых двух, и так продолжалось до тех пор, пока два самых маленьких камня не оказались в углу с каждой стороны. В переднем ряду священник выложил восемь небольших камешков.

Затем он достал несколько веточек и выстроил их на противоположной стороне расчерченной доски, расположив по размеру, как и камешки. Закончив, нарисовал буквы от А до Н по горизонтали и цифры от 1 до 8 по вертикали. Наконец он осмотрел свою работу.

– Не самый лучший шахматный набор, но всё же. Веточки – это чёрные фигуры, камешки – белые. Я знаю, что в последнее время ты довольно много играешь в шахматы, Мария, но если когда-нибудь захочешь поиграть просто для удовольствия, я к твоим услугам. – Отец Кольбе одарил меня понимающей улыбкой: – Мне говорили, что я хорош в этой игре.

Широко улыбнувшись, я села напротив него, сцепив руки, уже готовые схватиться за первую фигуру. Какая-то часть прежней меня стремилась к простым удовольствиям прежней жизни, но я не могла ей этого дать. Это было бы нечестно. Не после того, что случилось.

Мария Флорковская была безрассудна, она развлекалась за шахматной доской, делая ход за ходом, разрабатывая стратегии и отражая контратаки соперников. Она никогда не сомневалась, что выйдет победительницей. Заключённая 16671 знала, что один неверный ход может стоить ей жизни.

– Ты играешь белыми, я чёрными, – сказал отец Кольбе, и глаза его загорелись. – Но должен предупредить, я буду играть в полную силу.

Меня мучили сомнения, они наполняли разум сердитыми криками, но им возражал тихий, настойчивый голос. Отец Кольбе постарался сделать для меня что-то доброе, он пытался вернуть мне удовольствие от игры, которая стала не чем иным, как спасительной соломинкой. Он был моим другом, моим единственным другом, и было бы жестоко отвергнуть его. Голоса по очереди пытались убедить меня, пока я не приказала им смолкнуть.

Раз уж я сделала исключение для отца Кольбе в отношении своего имени, то могу сделать исключение и сейчас. Но только в этот раз.

В голове родилась стратегия, ясная и чёткая: я разыграю ферзевый гамбит, и если отец Кольбе ответит отказанным ферзевым гамбитом, перейду к атаке Рубинштейна. Я взяла ферзевую пешку и передвинула её на d4.

Вот они, шахматы – такие, какими они должны быть. Два соперника сходятся по собственной воле, чтобы вступить в битву умов. Такие шахматы были частью меня на протяжении многих лет. Фрич использовал игру, чтобы контролировать моё пребывание здесь, но, когда дело касалось только меня и доски, я играла так, будто ничего не изменилось, как будто я не хотела отчаянно покинуть это место. Пока я жива, я буду играть в шахматы и стараться изо всех сил.

И я действительно делала это хорошо, хотя по мере развития игры каждое мгновение доставляло мне боль. Отец Кольбе так много помогал мне за последний месяц, а теперь ещё и это – без всякой причины, только чтобы порадовать меня. А я в ответ скрываю от него правду.

Осознание этого нахлынуло на меня с такой силой, что когда прозвучал второй сигнал к отбою и блок погрузился в ночную тишину, я быстро поблагодарила священника за игру, собрала фигуры и отвернулась. Когда мы укладывались спать, я молила сон прийти как можно скорее, чтобы пронзающая ноющей болью мысль оставила меня в покое, но этого не случилось. Был только один способ избавиться от давящего груза.

Отец Кольбе отнёсся ко мне с состраданием. Меньшее, что я могла бы сделать для него, – ответить честностью.

Подождав несколько минут, пока люди уснут, я встала. Если бы я прождала дольше, у меня сдали бы нервы. Я подошла к отцу Кольбе и похлопала его по плечу, стараясь не потревожить притиснувшихся друг к другу дремлющих людей.

Мы отошли в дальний угол комнаты и сели там. Мне нужно было набраться храбрости. Хотя в темноте священник не мог видеть моего лица, мне показалось, что он знает – я хочу сказать что-то важное. Он ждал, когда я заговорю. Если я скажу ему правду, пути назад не будет, но я больше не могла держать в себе ложь.

И я рассказала ему то, что никогда не рассказывала никому другому, – историю о том, как меня и мою семью отправили в Аушвиц, начиная с нашего ареста.

Глава 9

Варшава, 25 мая 1941 года

– Давай сыграем в «Монополию», Мария, – предложила Зофья, накручивая на палец выбившийся локон. Она пнула мяч Каролю, но тот пропустил его, и мяч покатился мимо, к креслу таты. Тата отхлебнул эрзац-кофе и тростью направил мяч обратно к брату и сестре.

– Прости, Зофья, не могу. – Я не стала объяснять причины, но ей они и не понадобились. Причина моих отказов поиграть в воскресенье всегда была одна и та же.

– Ты пойдёшь в монастырь? Можно я тоже пойду, мама?

– Нет, – ответила мама слишком быстро. Она схватила кухонное полотенце и с педантичной аккуратностью собрала крошки со стола.

Не обращая внимания на нытьё Зофьи, я пошла в спальню и натянула поверх белой рубашки тонкий бледно-розовый свитер. Я наблюдала за своим отражением в зеркале, пока пальцы знакомыми движениями заплетали волосы в косу. Когда я закончила, несколько крошечных прядей непокорно топорщились, но в остальном всё было в порядке. Я расправила зелёную клетчатую юбку, убедилась, что кенкарта лежит в сумочке, затем принесла корзину из кухни, проверила документы, лежащие под фальшивым дном, и положила сверху пару картофелин. Когда я вернулась в гостиную, Зофья всё ещё канючила.

– Ну пожалуйста, мама! Вы относите еду матушке Матильде каждое воскресенье. Иногда ходишь ты, иногда Мария, но вы никогда не берёте меня с собой. – Она вложила в эти слова дополнительную порцию недовольства и бросила на меня завистливый взгляд.

– Я хочу пойти с Марией и Зофьей! – воскликнул Кароль. Он потянул маму за юбку, как будто поездка в монастырь была величайшей радостью в жизни.