Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 24)
– Чем дольше ты будешь тянуть, тем более сурового наказания я буду требовать. – Фрич приблизился, его глаза сияли, как будто в разгаре шахматной партии он поставил мне шах.
Как я должна была выбирать? Две недели половинного пайка? Наш паёк и так был достаточно скудным. Неделя в карцере в блоке № 11? Мои ноги болели в конце каждого рабочего дня, и лишиться шанса отдохнуть стало бы абсолютным страданием. Двадцать пять ударов плетью? Я понятия не имела, насколько болезненной может быть порка, и не хотела этого знать. Даже если бы я смогла определить наиболее милосердный вариант, подвергнуть отца Кольбе любому из наказаний было для меня невыносимо.
– Почему заключённые не выполняют свои трудовые задания?
На мгновение я подумала, что головокружительная жара и сухость в горле вызвали в моём воображении новый голос, но это было не так. Он пришёл.
– Заключённые говорили во время переклички, герр комендант, – ответил Фрич. – Мы определяем наказание.
– Отстранение от выполнения трудовых обязанностей не улучшит их поведение, – сказал комендант Хёсс, подойдя к нам и нахмурившись. – Ваша задача – наказывать их в подходящее время, а не мешать им работать. Всё, что вы сделали, это повлияли на эффективность отлаженного мною процесса. – Хёсс подошёл ко мне и отцу Кольбе. – Считайте это предупреждением. Не рассчитывайте на снисхождение, если снова ослушаетесь.
– Да, герр комендант, – синхронно ответили мы.
Комендант Хёсс сказал Фричу зайти к нему в кабинет, чтобы обсудить поездку в Берлин, а потом в последний раз взглянул на нас. Когда он смотрел на меня, морщина между его бровями углубилась. Он поджал губы и пошёл прочь, крикнув нескольким охранникам доложиться Фричу. Охранники подчинились, а Фрич посмотрел на отца Кольбе.
– Заключённый 16670, какое у тебя задание?
– Строительство, герр лагерфюрер.
Фрич, казалось, был доволен этой новостью. Он приказал охранникам сопроводить нас обоих на стройку – хотя это была не моя коммандо, – и мы последовали за ними из лагеря. Стройка должна была меня напугать, но трудность работы меня не волновала. Стратегия оказалась успешной! Отныне я должна была упорно идти к главной цели: побудить Фрича нарушить протокол, когда комендант будет рядом и сможет поймать его с поличным. Чтобы выжить ради своей семьи, я должна была добиться перевода Фрича.
Глава 11
Аушвиц, 20 апреля 1945 года
– Союзники охотятся на таких, как ты.
Я не знаю, почему выпаливаю это. Может быть, надеюсь застать Фрича врасплох, чтобы он занервничал. Союзники, стоящие на пороге победы над Германией и другими странами «оси»[16], несомненно, заставят их расплачиваться за последствия. Они наверняка призовут к ответу таких людей, как Фрич. Возможно, он опасается ожидающей его участи, поэтому моя угроза должна задеть его за живое. Он смотрит вверх, вертя в руке одного из захваченных чёрных коней.
– Правда?
Тон ровный, беззаботный, в нём нет и тени страха, который я надеялась пробудить, – или, возможно, Фрич просто тщательно скрывает его от меня. Тем не менее я киваю, хотя и не уверена, что в моём утверждении есть хоть доля правды. Но Фричу это знать не обязательно.
– Да, и сомневаюсь, что я единственная бывшая заключённая, которая ищет тебя. Кто-нибудь другой найдёт тебя точно так же, как это сделала я.
Мне удаётся звучать гораздо увереннее, чем я себя чувствую. Даже если он мне поверит, то не признается в этом, но я могу поклясться, что на мгновение в его лице что-то меняется. Эмоция не задерживается достаточно долго, чтобы я могла её расшифровать, но всё же придаёт мне решимости.
Фрич усмехается:
– Союзники охотятся на мужчин, которые служили своей стране? На людей, которые стремились избавить мир от паразитов и сделать его лучшим местом? И те же самые паразиты думают, что у них есть хоть какая-то власть над теми из нас, кто предан рейху?
На этот раз усмехаюсь я, двигая слона.
– Если эти так называемые паразиты не имеют над тобой власти, почему же ты решил встретиться здесь с одним из них?
Хотя Фрич не отвечает, его пальцы обвиваются вокруг коня. Чувство успеха – прохладное и успокаивающее, избавляющее от смятения, – подобно далёким раскатам грома. Контролирую ситуацию я. Не Фрич.
Прежде чем сделать ход, он вздыхает и вытирает с лица капли дождя.
– Я надеялся, что дождь прекратится, но раз этого не случилось, нам следует переместиться в помещение. Что думаешь? Как насчёт блока № 11?
Вдалеке раскаты грома сотрясают небо, а воспоминания снова вспыхивают, пытаясь лишить меня самообладания. Я знала, что лучше не провоцировать Фрича, но тем не менее сделала это. Сделала, потому что я глупая и безрассудная.
– Ты же вспомнишь расположение своих фигур, правда? – спрашивает он, жестом указывая на доску. – Давай бери свои, а я возьму свои. Нам будет удобнее внутри.
Я провожу рукой по шее и спине, ощущая грубую кожу – паутину шрамов. Они тут же начинают пульсировать, будто свежие.
– Я никуда не пойду.
– Давай не усложнять. Я бы предпочёл блок № 11, а ты? – Фрич берёт несколько фигур, затем улыбается: – Мы можем расположиться в камере № 18.
Разумеется. Я знала, что он это скажет, но, услышав эти слова, ощутила внутри что-то, вот-вот готовое лопнуть. Я впиваюсь ногтями в ладонь, отчаянно пытаясь держать ситуацию под контролем.
– Ты и близко не подойдёшь к камере № 18.
– Не собираешься взять свои фигуры?
– Нет, я никуда не пойду. Сказала же, что никуда не пойду…
– Не стоит так нервничать, – говорит Фрич, заглушая начинающуюся у меня истерику. – Я думал, что ты с радостью воспримешь идею укрыться от дождя, но это было только предложение. Простого «нет, спасибо, герр лагерфюрер» было бы достаточно. – Он ставит фигуры обратно, двигает пешку и кивает мне: – Твой ход.
Мой ход. Шрамы на спине пульсируют так сильно, что я уже сомневаюсь, действительно ли эта игра мне под силу.
Глава 12
Аушвиц, 29 июля 1941 года
Рано утром солнце выглянуло из-за блоков, обещая знойный день. Но не удушающая жара мешала мне дышать, а дикие крики охранников.
Заключённый сбежал. Заключённый из моего блока. Тех, кому не удавались попытки побега, наказывали, часто убивали; те, кто всё-таки сбегал, оставляли позади других – тех, кому предстояло принять уготованное беглецам наказание.
Я изо всех сил старалась оставаться незаметной, не обращая внимания на громкие проклятия Фрича. Как только охранники закончили перекличку, он объявил о наказании.
– Следующие десять заключённых из блока № 14 приговорены к казни заточением.
Тесное замкнутое пространство и голод. Ужасный способ умереть. Фрич ходил вдоль наших рядов, оценивая каждого окаменевшего заключённого, одну за другой выбирая своих жертв. Когда он называл номера, охранники вытаскивали бедных, ни в чём не повинных людей из очереди и собирали их вместе, чтобы сопроводить туда, где заключённые встретят свою смерть. Мне было жаль их, но разум был слишком затуманен единственной просьбой, мешающей сосредоточиться на жалости.
Эта фраза изгоняла все прочие мысли, и я повторяла её снова и снова, как будто моё отчаяние могло как-то повлиять на решение Фрича. Конечно, он не выбрал бы меня. У него были планы на будущие шахматные турниры – если только он не передумал и не решил, что я ему всё-таки надоела. Никакая стратегия не могла к этому подготовить. Я зависела от лагеря, его правил, его распорядка; не важно, как сильно я хотела добиться перевода Фрича, как сильно хотела почтить семью своим спасением, следующий ход противника мог разрушить всё.
Когда он дошёл до моего ряда, оставалось выбрать ещё одного человека. С каждым его шагом безмолвная мольба внутри меня звучала всё громче, пока не переросла в крик.
Дойдя до меня, Фрич остановился, и крики в моём сознании смолкли.
Взглянуть на него сейчас – всё равно что бросить ему вызов, это было бы самым худшим решением. Я могла только смотреть на его сапоги, молиться и просить его уйти, проклиная свои стенания за то, что от них не было толка, хотя я изначально осознавала их никчёмность. Фрич стоял передо мной неподвижно, и я чувствовала, как его глаза скользят по моему номеру, пока он делает вдох.
Усмехнувшись, он двинулся мимо стоявшего рядом отца Кольбе. Не успела я опомниться, как он объявил десятого и последнего заключённого, приговорённого к казни.
– Заключённый 5659.
Последней жертвой был мужчина рядом со мной, и когда он услышал свой номер, его лицо побелело. Он рухнул на колени с пронзительным воплем:
– Моя жена, мои дети… Я их больше никогда не увижу.
Когда крик сорвался с губ отчаявшегося человека, отец Кольбе решительно шагнул вперёд. Он сказал что-то, чего я не смогла расслышать за мольбами заключённого о пощаде, но Фрич заметил, что отец Кольбе вышел из строя. Он поднял руку, и охранник остановился, прежде чем увести заключённого 5659. Фрич велел причитающему мужчине замолчать, а затем с усмешкой глянул на отца Кольбе.
– Какого чёрта тебе надо? – спросил он, и отец Кольбе повторил в своей спокойной, мягкой манере.
– Я католический священник. Я хотел бы занять место этого человека, потому что у него есть жена и дети.
При этом все впали в ошеломлённое молчание – и заключённые, и охранники, и тот молодой мужчина. Даже Фрич потерял дар речи. Ему потребовалось мгновение, чтобы прийти в себя; выйдя из ступора, он с ещё большим интересом посмотрел на отца Кольбе: