Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 25)

– Ты католический священник?

– Да, герр лагерфюрер.

Фрич обменялся довольным взглядом с другими охранниками, пнул ошарашенного отца семейства и приказал ему вернуться в строй.

– 16670 пойдёт вместо 5659. Отведите заключённых в блок № 11.

Замена произошла так быстро, что я не успела осмыслить происходящее, а охранники уже уводили отца Кольбе. Он оглянулся на меня. Мой дорогой, бескорыстный друг. Я почти слышала его успокаивающий голос, прощающийся со мной, умоляющий меня понять. И я поняла. Но, когда он скрылся из виду, громкий голос в голове закричал, приказывая отменить решение, и крик продолжался до тех пор, пока шёпот не пронзил нахлынувшее состояние опустошения.

Я буду бороться за каждое мгновение, которое у нас ещё осталось.

Мой план сработает, я была уверена в этом. Я знала Фрича, и я точно знала, как он отреагирует на то, что я собираюсь сделать.

С воплем я упала перед ним на колени.

– Пожалуйста, герр лагерфюрер, не убивайте отца Кольбе, прошу вас!

Фрич с отвращением отпихнул меня, но я продолжала молить и кричать на немецком и польском. Ничто не могло меня остановить. В ещё более сильной истерике я подползла к нему и вцепилась в его щиколотки, прежде чем он снова отпихнул меня.

– Заткнись, мерзкая полька! – Фрич подхватил меня за плечи и встряхнул, его глаза горели садистским наслаждением. – Ты переведена в блок № 11. Можешь наблюдать, как 16670 умирает.

Он бросил меня на землю, где я свернулась калачиком и зарыдала.

Я знала, что это сработает, ты, тупой, злобный ублюдок.

Фрич приказал заключённым освободить место вокруг – и наблюдать, как меня наказывают за несдержанность. Я догадывалась, что ему не хватит терпения дождаться публичного наказания во время вечерней переклички. Я подняла голову, чтобы осмотреть своих зрителей – равнодушных заключённых и довольных офицеров СС. Лишь один из них, пожилой мужчина, выглядел смущённым; казалось, будто я его уже где-то видела, но времени подумать над этим не было.

Я знала, что меня ждёт, – наказание, на которое я рассчитывала, независимо от того, сработает мой план или нет. Это был единственный способ получить то, что я хотела. Несмотря на ужас ожидания, нависший надо мной, я смогу это перебороть.

Я скорчилась на земле, ожидая медицинского осмотра перед грядущим наказанием, когда рядом послышались шаги Фрича. Он схватил меня сзади за воротник, сжал руками тонкую ткань. Я съёжилась, ожидая, что он поднимет меня на ноги, но услышала звук рвущейся ткани, прозвучавший как предсмертный крик. Зачем он порвал мою форму?

Его кнут просвистел в воздухе.

Чистая, пронзительная боль разорвала мою спину и вырвала из горла крик, не похожий ни на один из тех, что я издавала раньше. Фрич совсем не следовал протоколу. Он просто хотел посмотреть, как я истекаю кровью.

Мой допрос в гестапо был детской забавой по сравнению с этим. Боль была ещё сильнее, чем я опасалась. И я знала, чего от меня ждут.

– Айнс. Цвай. Драй[17]. – Мои слова больше походили на рыдания, я вслух считала удары, но на четвёртом мой разум помутился. Четыре по-немецки, как будет четыре по-немецки? Ну же, я ведь знала этот язык всю свою жизнь…

Пронзительный свист, укус за спину. Пятый удар плетью. Я опоздала. Я сбилась со счёта, хотя и знала, что происходит, когда заключённый сбивается.

– Начинай сначала! – проорал Фрич. Я отчётливо слышала удовлетворение в его голосе.

Слёзы навернулись на глаза, когда кожа кнута впилась когтями в мою плоть, слово пыталось вырваться сквозь стиснутые зубы.

– Айнс.

Мы продолжили, удар за ударом, пока мои удушающие всхлипы и крики отмечали каждую новую полосу на спине. Боль была непреодолимой, в разы сильнее испытанной мною до этого, я не могла совершить ещё одну ошибку, не могла этого больше выдержать.

Пока я считала удары, мои мысли вернулись к тому моменту, когда штурмбаннфюрер Эбнер нашёл в корзине свидетельства о крещении и когда он угрожал пытками моей семье, чтобы заставить меня признаться. Он знал, что победил; и сейчас, когда Фрич наказывал меня, совершенно игнорируя протокол, он тоже думал, что победил. Я снова столкнулась с человеком, уверенным в собственной победе. Разница была лишь в том, что Эбнер перехитрил меня, а Фрич сыграл мне на руку.

Он сделал паузу после пятнадцатого удара.

– Будешь ещё открывать рот, когда вздумается, 16671?

Когда я спровоцировала штурмбаннфюрера Эбнера после того, как он назвал меня глупой девчонкой, это был небольшой, но приятный акт бунтарства. Сейчас я снова была не в том положении, чтобы провоцировать своего мучителя. Опрометчиво тогда, опрометчиво сейчас. Но мои планы всегда отличались безрассудством.

Мне стоило немалых усилий поднять голову и посмотреть на Фрича. С кнута, зажатого у него в кулаке, капала кровь. Моя кровь. Когда я зашевелилась, один из охранников окликнул Фрича, тот остановился и посмотрел на меня. Когда я заговорила, мой голос был хриплым, но не дрогнул.

– Меня зовут Мария Флорковская.

Я была готова к тому, что за этим последует. Непокорность придавала сил.

Он набросился на меня, нанося удары плетью так быстро, что я не смогла бы сосчитать их вслух, даже если бы захотела. Когда я кричала под мучительными ударами, во мне бурлила новая энергия. Я жила, я боролась.

– Фрич, какого чёрта ты делаешь?

К тому времени, когда крик достиг моих ушей, Фрич отступил. Мне показалось, что голос принадлежал коменданту Хёссу, но я не была уверена. Из-за боли невозможно было сосредоточиться.

– Эта польская сука вздумала открыть рот, герр комендант. – В голосе не было раскаяния – впрочем, я его и не ждала.

– Тогда следуйте протоколу, чтобы наказывать её. Я не вижу стола для порки. Она прошла медицинский осмотр перед исполнением наказания?

– Нет, герр комендант.

– Бога ради, Фрич, я не потерплю некомпетентных офицеров в своём лагере. В следующий раз, когда будете наказывать заключённого, следуйте протоколу, понятно?

Мир плыл вокруг меня, меня омывало море обжигающей боли, голос коменданта начал стихать, когда он обратился к кому-то ещё. Я решила, что он уходит. Охранники приказали заключённым расходиться по рабочим местам, и их шаги становились всё тише, по мере того как удалялись, но чьи-то шаги, наоборот, становились громче.

Он крепкой хваткой вцепился в мои тощие, изодранные плечи и с силой потянул меня вверх, вновь разжигая огонь. Я закричала.

– Блок № 11 ждёт, 16671. – Когда его насмешка достигла моих ушей, холод смешался с палящим жаром, охватившим спину. Фрич снова бросил меня на землю, всё вокруг продолжило вращаться.

По моей искалеченной спине растекалось липкое тепло, а по лицу – остатки пота и солёных слёз. Боль была невыносима. Но я должна была идти на своё новое задание.

Лишь только я попыталась привстать, опершись на руки и колени, как тут же рухнула. Я должна была встать, я должна была добраться до отца Кольбе, я должна была жить и бороться. Но я так устала, мне было так больно, хотя я и не жалела о том, что сделала. Мой план удался, и неповиновение приказам Фрича вооружило меня новой энергией. Эта же энергия велела мне встать, и я встану, я должна встать, но солнце било так же неистово, как Фрич, отнимая у меня все силы, и мой рот, губы и горло пересохли, как горячая пыльная земля под щекой. Может быть, стоит немного отдохнуть…

На меня упала чья-то тень, возвращая меня в настоящее, напоминая, что я должна идти к отцу Кольбе. Я протащила себя несколько сантиметров по земле, грубый, пропитанный кровью гравий впивался мне в грудь и ладони, меня вырвало. Я напряглась, ожидая новых ударов, которые заставят встать на ноги, но их не последовало. Руки, вдруг прикоснувшиеся ко мне, были нежными. Должно быть, это руки отца Кольбе – нет, это невозможно, он был в блоке № 11. Может быть, это мама…

– Ш-ш-ш, я не причиню тебе вреда. Не закрывай глаза, понятно? Останься со мной. – Женский голос. Не мамин. Этот звучал немного глубже и чётче. Знакомый.

Каким-то образом я оказалась над землёй. Может быть, я шла, может быть, меня тащили или несли, но я так или иначе перемещалась. Женщина продолжала говорить со мной ласковым, утешающим голосом, и я услышала: «Не волнуйся». Довольно странное высказывание. По моему опыту, такая фраза означает, что тебе как раз таки стоит волноваться. Это должно было обеспокоить меня, но я слишком устала, чтобы беспокоиться. Вместо этого я закрыла глаза, хотя женщина и сказала мне этого не делать.

Глава 13

Аушвиц, 30 июля 1941 года

Когда я пришла в себя, по спине и плечам пробежала резкая пульсация. Что-то давило сверху, что-то тугое. Бинты. Я открыла глаза и моргнула, тогда мир вокруг обрёл чёткость. Я лежала на животе, на чём-то вроде тонкого матраса, в большом помещении, заполненном другими людьми. Одни были перебинтованные, другие – осунувшиеся и болезненные, третьи переходили от койки к койке, осматривая друг друга. Когда меня поместили в один из больничных блоков?

Отец Кольбе.

Эта мысль промелькнула в моей голове, и я начала вставать, но остановилась с мучительным криком – от боли у меня свело живот.

– Не двигайся. Тебя вчера высекли, помнишь?

Я медленно повернула голову, чтобы найти говорившего. У моей кровати стояла Ханья Офенхайм, та молодая еврейка.

– Я здесь уже почти четыре месяца, и я никогда не видела, чтобы заключённый провоцировал охранников на дополнительные удары плетью, – сказала она. – Для этого требуется большая хуцпа[18].