Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 27)
– То, что вы сделали для того заключённого, предложив занять его место… – Мой голос сорвался, и потребовалось некоторое время, чтобы снова обрести его. – Вы невероятный человек.
Он покачал головой:
– У него есть семья. Даст Бог, он вернётся к ним. – Отец Кольбе позволил сказанному задержаться между нами, затем взял мою руку и накрыл своей. – Что касается тебя, мой друг… – Голос дрогнул, он с трудом сглотнул.
Я грустно улыбнулась ему глазами, полными слёз.
– Как я буду жить без вас, отец Кольбе? – Ответ был очевиден, но я должна была услышать это от него.
– Ты будешь жить и бороться, Мария. – Он слегка сжал мою руку, подойдя ближе и уставившись на мои раны.
– Дитя, что они сделали?
Я посмотрела на своё разодранное плечо, которое уже несколько часов кровоточило сквозь повязку.
– Скромная плата за перевод, которого я добивалась.
По мере того как мои слова проникали в его сознание и приносили с собой понимание, я видела, как на лице отца Кольбе проступает смятение. Я наклонила голову, единственным кивком отвечая на невысказанный вопрос, и его глаза наполнились благодарными слезами.
– Дорогая, мудрая девочка, на какую жертву ты пошла ради меня, – прошептал он.
Он осенил мои раны крестным знамением. После этого я сомкнула пальцы на его запястье, повернула его руку раскрытой ладонью вверх и вложила в неё небольшой предмет. Круглый камешек с плаца, такой же, как те, что он подарил мне для игры в шахматы.
Глава 14
Аушвиц, 6 августа 1941 года
– Ханья, а у тебя не будет неприятностей из-за этого?
Поскольку Ханья и Янина настаивали на том, чтобы я осталась в госпитале, чтобы восстановиться после порки, а я была непреклонна в желании посещать отца Кольбе, мы заключили соглашение: я буду приходить в госпиталь, чтобы отдохнуть и позволить Янине осмотреть меня, но продолжу работать в блоке № 11. Ханья таскала меня в блок № 19 каждый день – она не верила, что я выполню свою часть сделки, – и пока я появлялась в госпитале, Янина была довольна.
Янина промыла мои раны антисептиком – процесс почти столь же болезненный, как и получение самих ран, – и перевязала их свежими, чистыми бинтами. Я задала свой вопрос, когда Ханья передавала мне форму. В ответ она обвела взглядом комнату, прежде чем ответить, понизив голос:
– Мне всё равно нужно было перевести несколько отчётов для этого блока. Со мной всё будет в порядке, а если нет, я это улажу.
Скрытый смысл её слов был очевиден. Владение пятью языками давало Ханье много преимуществ. Она объяснила, что проворачивает сделки как с заключёнными, так и с охранниками, переводит для них и получает взамен определённые блага, оставляя их себе или используя для торговли. И всё же, при мысли о заключении сделок с нашими тюремщиками, я поморщилась.
– Мои связи – причина, по которой к тебе здесь проявляют особое отношение, – сказала Ханья, подняв бровь. – Возьмём, например, обезболивающие, которые ты получаешь от Янины. Большинство заключённых могут разжиться лишь половиной таблетки. Благодаря моим связям Янина жива – она работает здесь, выступает в качестве моего контактного лица в госпитале и имеет доступ к дополнительным ресурсам через поставщиков, с которыми я держу связь в лагере и за его пределами. Поэтому она даёт тебе нужные дозы.
– Верно, прости. Я благодарна за всё, что ты сделала, – ответила я, пристыженно улыбаясь и надевая свою форму поверх новых бинтов. – Но ты же еврейка. Ты должна ненавидеть нацистов ещё сильнее, чем я.
– Если кто-нибудь услышит, что ты говоришь, все усилия, которые я вложила в твоё выздоровление, будут напрасными. – Она снова обвела помещение настороженным взглядом. – Можешь сколько угодно не соглашаться, Мария, но налаживание связей как с заключёнными, так и с охранниками имеет свои плюсы. Как, по-твоему, мне удалось сохранить свою жизнь? Мне нужно заботиться и о младшем брате, так что я рада помощи в любой форме.
– Твой брат здесь?
Она кивнула, присев в изножье моей койки.
– Исаак работает слесарем. У меня есть связи в СС, они помогли добиться его перевода. Когда нас только привезли, он был в бригаде дорожных рабочих.
Самая изнурительная работа, где заключённые толкали тяжёлые бетонные цилиндры, чтобы разровнять землю.
– Ты можешь добиваться трудовых переназначений? – спросила я, искренне удивившись.
– При условии, что могу предложить соразмерный обмен. В таком месте, как это, нужно что-то отдать, чтобы что-то получить. Это не всегда приятно, но я сделаю всё, чтобы вернуться к своим
– Сколько у тебя детей?
– Двое сыновей. Яков и Адам. – На её лице появилось отрешённое выражение, и я подождала, пока она продолжит: – Одному было три года, а другому – четыре месяца, когда мы с мужем передали их членам Сопротивления. Элиаш, мой муж, говорил, что так будет лучше, но меня продолжали терзать сомнения. Пока нас не арестовали.
– Ты спасла им жизнь, – пробормотала я. – Как вас арестовали?
Ханья долго всматривалась в маленькую дырочку на своей форме, прежде чем рассказать:
– В гетто умерли от дизентерии муж и новорождённый ребёнок моей старшей сестры Юдиты. Её четырёхлетняя дочь, Рута, была всем, что у неё осталось, и она отказалась её отдавать. Однажды днём мы с семьёй шли по улице, а в нашу сторону направлялись четыре эсэсовца, поэтому мы сместились к сточной канаве. Моя племянница гонялась за голубем, и когда он вылетел на тротуар, побежала за ним. Юдита позвала Руту и попыталась остановить её, мы все пытались, но Рута не обращала на нас внимания. Когда моя сестра забрала её с тротуара, то извинилась перед эсэсовцами за нарушение закона и заверила их, что это было не специально. Но её слова не имели значения. Офицеры ничего не сказали, просто толкнули их обратно на проезжую часть и начали избивать.
– За то, что они ступили на тротуар? – осторожно спросила я, и Ханья кивнула:
– Исаак, Элиаш и мои родители пытались защитить мою сестру и племянницу, но на них тоже набросились. Я стояла и смотрела, как эти люди избивали мою семью. Я кричала, чтобы они остановились, но не могла пошевелиться. Меня парализовало. Всё, о чём я могла думать, это то, что с моими сыновьями произошло бы то же самое, если бы я не отдала их. Когда эсэсовцы успокоились, моя племянница была мертва, лежала прямо там, в сточной канаве. Они размозжили ей череп. Юдита всё кричала и кричала над маленьким телом Руты, поэтому офицеры застрелили её, а нас арестовали. Мои родители умерли в Павяке от полученных увечий, а потом Элиаша, Исаака и меня перевели сюда.
– Мне так жаль. – Мои слова прозвучали банально и бессмысленно. Никакая жалость не способна изменить такую несправедливость. – Какие трудовые обязанности у твоего мужа?
Ханья вперилась невидящим взглядом куда-то вдаль, лицо пустое, ногти впиваются в ладони.
– Элиаш умер от травмы на стройке два месяца назад. Я как раз договаривалась о его переводе, но сработала недостаточно быстро. Мои сыновья – это всё, что осталось у нас с Исааком. Мы пообещали друг другу выжить, чтобы снова найти их. – Она провела рукой по пальцу, на котором должно было быть обручальное кольцо. Наблюдая за этим простым жестом, я почувствовала сильную тянущую боль в груди.
– Ханья, тебя тут ищет охранник, – бросила Янина, спеша к следующему пациенту.
В помещение вошёл молодой эсэсовец, и при виде Ханьи на его губах появилась лёгкая ухмылка. У меня пересохло в горле. Это был Протц, охранник, который набросился на меня, когда я только приехала в лагерь. Прежде чем осознать, что делаю, я скрестила руки на груди.
Если бы Протц не был таким мерзким, его тонкие, точёные черты лица можно было бы назвать красивыми. Он провёл рукой по тёмно-русым волосам, подстриженным на типичный для эсэсовцев манер, и посмотрел на Ханью бледно-голубыми глазами. Крупная, мускулистая фигура. Идеальный гитлеровский образец арийской расы. Пока он широкими шагами пересекал палату, можно было почувствовать исходившее от него высокомерие, удушающее и тошнотворное.
– Ты должна мне за сигареты, 15177, – сказал он.
– Пожалуйста, давайте обсудим это снаружи, герр шарфюрер, – ответила Ханья со странной натянутостью в голосе. Когда она проходила мимо него, Протц резко схватил её за руку, чтобы остановить. Она не смотрела на него, на мгновение закрыла глаза и сжала челюсти. Когда же Ханья снова открыла глаза, выражение её лица было таким же непроницаемым и безэмоциональным, как и слова:
– Когда мне следует отплатить вам, герр шарфюрер?
Ни Ханья, ни Протц, казалось, не замечали ни моего присутствия, ни того, что они находятся в госпитале.
Я судорожно искала в своей голове способ вмешаться, если потребуется, но пока что лишь наблюдала за происходящим, забыв как дышать.
– Сегодня вечером. – Он шагнул ближе и сжал её руку так сильно, что Ханья напряглась. –
Когда Протц ушёл, на лице Ханьи мелькнуло отвращение, которое тут же сменилось чёрствостью безразличия. Прочистив горло, она достала из потайного кармана сигареты и спички, прикурила и сделала несколько коротких затяжек.