Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 29)
Что ж, глупый мальчик оказался не таким уж глупым. Можно дать ему шанс. Вероятность увидеть его снова была невелика, но тайком передавать письма гражданскому лицу казалось гораздо менее рискованным, чем разговаривать с ним при всех, да и возможность ещё с кем-то подружиться казалась удивительно привлекательной. Я порылась в вещах, которые дала мне Ханья, нашла лист бумаги и карандаш, чтобы написать ответ.
Глава 15
Аушвиц, 14 августа 1941 года
– Ты можешь лучше, Мария. Офенхайм.
– Офенхайм. – Смех мешал моим попыткам скопить в горле слюну, когда произносишь это слово, – единственный способ, который я смогла придумать, чтобы звучало правильно.
– Офенхайм, – повторила Ханья, на этот раз с бóльшим нажимом. Всё ещё смеясь, я спародировала её манеру, и она вздохнула: – Чем дальше, тем больше ты звучишь, как гойка. Стоит ли мне слушать Шма[24] в твоём исполнении?
– Если я не могу правильно произнести твою фамилию, неужели ты думаешь, что у меня получится прочитать целую молитву на иврите? – спросила я, ухмыляясь, и передвинула коня по нарисованной на грязном полу шахматной доске. – Твоя очередь. Сколько ты запомнила?
Ханья задумалась на мгновение.
– Патер ностер, кви эс ин цэлис, санктифицэ́тур номэн Туум. Фиат волю́нтас Туа, адвэ́ниат рэгнум Туум…[25] – Она изобразила обиду, когда я не смогла сдержать смешок, затем, похоже, поняла, что поменяла местами две последние фразы. Пренебрежительно махнула рукой и передвинула свою ладью. – Почти получилось.
Во время шахматной партии мы перекусили горсткой картофельных очистков и маленькой чашкой кобыльего молока – плата за услуги Ханьи от работника конюшни. Она настаивала, что мы должны разделить еду, хотя я пыталась отказаться, потому что это ведь она её заработала.
Допив молоко, я медленно прожевала два картофельных очистка, чтобы они оставались во рту как можно дольше, и закрыла глаза. Это больше не были очистки – это были
По завершении игры мы собрали фигуры в мешочек, и я спрятала его в углу своей койки. Ханья отряхнула пыль с одежды.
– Я буду тренироваться в чтении «Отче наш», а ты изучай те правила по математике, которые мы сегодня прошли, а затем упражняйся в идише и произношении моей фамилии. Извлеки из этого максимум пользы, – сказала она с дразнящей ухмылкой. – Мы займёмся ивритом, когда твой идиш достигнет приличного уровня.
– По-моему, с моим идишем всё в порядке. Я постоянно слышала его до войны.
– Твоё произношение говорит об обратном. – На этот раз настала моя очередь притвориться обиженной, и Ханья хихикнула: – Выспись и постарайся, чтобы в раны не попала грязь. Они хорошо заживают, но тебе нужно отдохнуть и…
– И следить за тем, чтобы не занести туда инфекцию. – Она говорила мне это каждый раз. – Знаешь, Ханья, мне кажется, ты суетишься вокруг меня так же, как мама.
– Суетиться – обязанность матери, гойка она или еврейка.
Много лет назад я часто посещала местную еврейскую лавочку и выучила слово «бабушка» на идиш. Сейчас я украдкой бросила на Ханью озорной взгляд, пока затягивала косынку. – Спасибо, что присматриваешь за мной,
Глаза Ханьи вспыхнули гордостью, хотя она тут же запротестовала:
– Мне всего двадцать три!
Когда она ушла, я достала из кармана последнее письмо Матеуша и положила его на койку. В нём он рассказывал о недавней стычке с брюзгливым стариком во время доставки газет, а также упоминал, что дела в пекарне идут хорошо, но его родители возмущены тем, что она перешла под контроль эсэсовцев. В ответном письме я рассказала о шахматных достижениях Ханьи и её жалобах на мой идиш. Редкие в моей жизни приятные моменты обретали ещё большую ценность, потому что были единственным, о чём я могла написать ему.
Было странно переписываться с мальчиком, которого я, возможно, никогда больше не увижу, мальчиком, который мог бы стать моим другом в Варшаве. Если бы всё было иначе, мы бы ходили с друзьями в кино, катались бы на велосипедах по городу, разговаривали бы о наших семьях и делились мечтами о будущем. Но в реальности у Матеуша было достаточно свободы, чтобы делать всё это, – насколько позволяли захватчики, а у меня не было даже уверенности в том, что я доживу до завтрашнего дня.
– Мария.
Как только я вышла из блока, до моих ушей донёсся незнакомый голос. Кроме отца Кольбе и Ханьи, никто не называл меня иначе, чем по номеру. Говоривший мужчина жестом попросил меня следовать за ним в проулок между блоками № 15 и № 16. Я повиновалась, но сжала руку в кулак. Идти за незнакомым человеком в проулок – не лучшая идея.
Даже среди заключённых было трудно понять, кому можно доверять. Когда мужчина остановился и повернулся ко мне лицом, я внимательно изучила его внешность. Красный треугольник, заглавная буква П, заключённый 4859. Худой, но крепкий. Квадратная челюсть, небольшая ямочка на подбородке. Нос у него был узкий. Глаза – ясно-голубые, как безоблачное небо, но колючие, как лёд, – наблюдали за мной из-под густых светлых бровей. Безупречная осанка, пристальный взгляд, очень похожий на взгляд моего отца. Возможно, он тоже в прошлом был военным.
После того как я его изучила, мне стало легче, но держалась я по-прежнему на расстоянии.
– Откуда вы знаете моё имя?
– Я слышал, как вы назвали его Фричу во время порки, – ответил он. – Когда этот священник вызвался принять смерть вместо другого человека, вы устроили настоящий спектакль.
– Отец Кольбе – мой друг.
– Конечно же, вы знали, что мольбы пощадить его повлекут за собой наказание.
– В тот момент я об этом не думала.
Он улыбнулся. Может быть, раскусил мою ложь.
– Я видел, как вы играете в шахматы, а ещё наблюдал за вами вне публичных турниров. Вы кажетесь умной девушкой. Очень осмотрительной. Не из тех, кто реагирует, не подумав.
– Трудно быть осмотрительной, когда твоего друга приговаривают к смерти.
Мужчина кивнул:
– Верно. Но ещё сложнее – успешно манипулировать Фричем.
Когда я никак не отреагировала на эти слова, он замолчал, и я предположила, что молчанием он хочет подтолкнуть меня к признанию, которое подтвердит правильность его догадок. Я не стала ничего говорить. Если он узнает, что прав, то сможет рассказать об этом Фричу, а тот, обнаружив, что я действовала с умыслом, никогда больше не поддастся на мои провокации.
Когда мой собеседник понял, что я не собираюсь с ним откровенничать, он усмехнулся:
– Не волнуйтесь, со мной ваш секрет в безопасности. На самом деле, вы именно тот человек, который мне нужен. Мы с вами похожи. – Прежде чем продолжить, он сократил расстояние между нами, но я не отодвинулась. – Вы девушка, которой удалось выжить в мужском лагере, вы смогли убедить Фрича перевести вас на другую работу, и вы приняли наказание, которое за этим последовало. В Варшаве я вышел на улицу во время облавы, чтобы меня арестовали и отправили в Аушвиц.
Он сказал совсем не то, чего я ждала.
– Вы попали сюда специально?
Он кивнул:
– Нацисты проделали отличную работу, скрывая то, что происходит в этих лагерях, поэтому я хотел раскрыть правду и отправить отчёты в военное отделение Сопротивления. Армия Крайова[27] должна знать, что происходит на самом деле. Я собирал информацию практически год, с тех пор, как попал сюда, но в одиночку мне всё равно не справиться. Вот почему мне нужны такие люди, как вы.
Этот странный человек вызывал доверие, но мне нужно было задать ему опасный вопрос:
– Откуда мне знать, что вы не работаете с нацистами?
– Что-то подсказывает вам, что это не так, так же как что-то подсказывает мне, что вы не предадите меня. Теперь вы знаете, почему я здесь, и одно ваше слово ближайшему охраннику будет значить для меня верную смерть. Но вы не предадите меня. Мы понимаем друг друга.
Как ни странно, он был прав, однако я напомнила себе, что нельзя принимать поспешных решений. После всего, что повлекла за собой моя работа на Сопротивление, я не была уверена, что хочу к этому возвращаться.
– Армия Крайова поможет нам, как только у них будет достаточно информации. Я уверен в этом. И когда они придут, мы будем готовы. У нас будет оружие и люди, мы будем сражаться и не отступим, пока не станем свободными. – Мужчина замолчал, дав мне возможность обдумать его слова.
Когда он произносил эти слова, тон едва уловимо изменился, настолько незначительно, что я бы не заметила этого, если бы мои чувства не были максимально обострены. Я улыбнулась:
– Это не ваше настоящее имя.
– Конечно, моё. – Когда он наклонился ближе ко мне, я заметила в его глазах знакомый блеск. – Если вы будете искать человека по имени Витольд Пилецкий, я скажу вам, что не знаю никого с таким именем. – Он подмигнул, а затем пошёл прочь из проулка и скрылся в блоке № 15.