Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 30)
Заинтригованная, я смотрела ему вслед, хотя времени на размышления у меня не было. Я поспешила в блок № 11. Вот уже две недели я каждый день заходила в камеру отца Кольбе, чтобы опорожнить ведро для отходов, хотя последние несколько дней оно оставалось сухим. Жажда доводила людей до отчаяния, и они выпивали его содержимое. Каждый раз я заставала отца Кольбе за вознесением молитв и гимнов, стоящим на коленях или в полный рост. Спокойствие, царившее здесь, всегда удивляло меня, но даже усилий отца Кольбе не хватало, чтобы предотвратить смерть его сокамерников.
Я не могла понять, как отец Кольбе выдержал здесь целых две недели… Как только я вошла в блок № 11 и закрыла за собой дверь, знакомый голос эхом разнёсся по пустому коридору.
– Заключённая 16671.
Он стоял у лестницы в подвал, а я не могла заставить себя отойти от двери. Над его головой мерцала жёлтая лампочка, придавая жуткий отблеск хищной улыбке, расплывавшейся по лицу. Эта улыбка означала, что он изобрёл для меня нечто ужасное.
Фрич приближался, его ботинки стучали по бетонному полу. Я стояла неподвижно, надеясь тем самым убедить его, что совсем не напугана, хотя именно страх, а не храбрость, заставил меня замереть. Я была одна. Одна в блоке смерти с самым жестоким человеком в Аушвице.
– Надеялся, что найду тебя здесь, – сказал он, подойдя ко мне. – Ты избавила меня от необходимости тебя искать.
Меня толкнули чем-то твёрдым и прижали спиной к двери. От удара мои раны запульсировали нестерпимой болью, я вскрикнула и посмотрела вниз, чтобы увидеть прижатый к груди пистолет Фрича.
– Этот священник – упрямый ублюдок, а? Две недели без еды и воды, а он всё ещё жив. – Фрич схватил меня за воротник, я отшатнулась, но он с силой притянул меня к себе. – Что ж, у меня есть кое-что особенное для тебя и заключённого 16670.
Даже если бы я сразу нашлась, что ответить, у меня не было возможности сказать хоть слово. Фрич приставил пистолет к моей спине и потащил меня вниз по лестнице к сырой, тёмной камере. Я закусила губу от боли, и каждый раз, когда я спотыкалась, Фрич сильнее вжимал дуло пистолета в спину, заставляя меня двигаться быстрее, чтобы унять мучительные ощущения.
Дверь в камеру № 18 была открыта, оттуда доносились голоса. Судя по всему, там находилось несколько охранников. Пожилой офицер СС, которого я заметила во время моей порки, стоял рядом с камерой в одиночестве, уставившись в пол. Фрич заставил меня войти внутрь, и я увидела всю картину целиком. Отец Кольбе сидел, прислонившись спиной к стене. Несмотря на хрупкость его измученного тела, лицо его было безмятежным, глаза – светлые и добрые, как всегда. Мой взгляд метался, я смотрела то на него, то на охранников, не понимая, что происходит, почему охранники здесь, почему Фрич хотел, чтобы я была здесь.
Но потом я заметила охранника, набирающего в шприц какую-то жидкость.
– Отец Кольбе…
Когда я потянулась к нему, Фрич резко дёрнул меня назад, воротник впился мне в горло и заглушил мой сдавленный крик. Эта реакция была именно такой, какую он хотел вызвать. Я знала это наверняка и не должна была доставлять ему такое удовольствие, но в тот момент мне было всё равно. Единственное, что имело значение, – это прощание с моим другом. Всё, чего я хотела, – это ещё одно мгновение, одно последнее мгновение.
Глаза наполнились слезами, я повернулась к Фричу, мой голос был едва слышен:
– Пожалуйста, герр лагерфюрер.
Когда мольба сорвалась с моих дрожащих губ, его глаза злорадно сверкнули. Но Фрич проигнорировал мою просьбу и кивнул охраннику с инъекцией, разрешая тому продолжать.
Я должна была что-то сказать отцу Кольбе, тем более что Фрич не разрешил мне подойти к нему, но я не могла подобрать слов. Когда я встретила его взгляд, мне вдруг показалось, что одного моего присутствия уже достаточно. Каким-то образом страдающий, умирающий священник всё ещё был способен утешить меня.
Фрич привёл меня сюда ради своего злорадного удовольствия, и хотя мной овладело безжалостное отчаяние, частичка меня была благодарна. Каждый день я боялась прийти в эту камеру и найти отца Кольбе мёртвым. А когда его сокамерники умерли, я боялась, что он умрёт в одиночестве. Теперь он был не один.
Отец Кольбе протянул руку палачу. Тот заколебался, явно ошеломлённый этим жестом; на мгновение, хотя это глупо, я поверила в то, что он не исполнит приговор. Затем палач взглянул на Фрича, тяжело сглотнул и продолжил своё дело.
Когда слёзы потекли по моим щекам и я опустилась на колени, охранник сделал инъекцию, и ласковый голос отца Кольбе вознёс последнюю молитву:
–
Когда Фрич вытолкнул меня из блока № 11, я словно вынырнула из оцепенения, вызванного горем, саднящим и едким, высасывающим всю энергию. Но я сбросила его, и в голове возникла небывалая ясность.
Я обещала отцу Кольбе, что буду бороться и выживу; до сих пор я не осознавала всей глубины той великой цели, которой служит моё обещание. Фрич использовал против меня шахматы, но использовать моих друзей было настолько грубой и дерзкой игрой, что мне придётся стараться вдвое сильнее, чтобы вернуть контроль над доской. Наша игра становилась всё безжалостнее, и пришло время скорректировать мою стратегию.
Вытирая последние слёзы с опухших век, я пошла по усаженной тополями дороге. Не сбавляя темпа, шагала прямиком к блоку № 15, а затем ворвалась в дверь и выкрикнула:
– Томаш Серафиньский!
Когда Пилецкий повернулся ко мне, я крутанулась на пятках и направилась в проулок между блоками.
– Я хочу присоединиться к движению Сопротивления заключённых, – сказала я, лишь только он нагнал меня. Пилецкий не выглядел ни удивлённым, ни довольным – разве что задумчивым. Наконец уголки его рта приподнялись, и появилась лёгкая улыбка.
– Добро пожаловать в
Это было всё, что я хотела услышать. Я закрыла глаза, наслаждаясь словами Пилецкого, а внутри бушевала энергия. Нарушение протокола явно помогло бы мне достичь своей цели, но, если во всём лагере вдруг случится восстание, у Хёсса не останется другого выбора, кроме как наказать Фрича по всей строгости закона. Перевод и понижение в должности, конечно. А возможно и что-то похуже.
Глава 16
Аушвиц, 20 апреля 1945 года
С каждым ходом в этой шахматной партии тиски вокруг моего горла сжимаются всё сильнее. Я потратила годы в ожидании этого разговора с Фричем, а теперь, когда время пришло, вдруг испугалась, что не смогу высказать всего, что хотела. Начинается миттельшпиль, Фрич ферзём бьёт моего слона и берёт захваченную фигуру двумя пальцами.
– Ты очень мало говоришь, 16671. Я уверен, что ты пришла сюда не для того, чтобы заставить меня умереть со скуки.
Эти слова заставляют меня выпрямить спину. Я планировала молчать, пока наша игра не продвинется дальше, пока я не почувствую, что готова; но он устал ждать. Фрич ставит слона рядом с другими взятыми фигурами, а я молчу, чтобы выиграть ещё несколько драгоценных секунд. Когда его большой палец начинает поглаживать пистолет у бедра, мне ничего не остаётся, кроме как изменить стратегию.
– Ты сделал это, ведь так?
Фрич вытирает дождевую воду с тыльной стороны ладони.
– Боюсь, я не смогу ответить на такой расплывчатый вопрос.
Я сжимаю челюсти, пытаясь сдержать ярость, которую ему всегда удаётся во мне пробудить. Если я хочу, чтобы эта игра закончилась по-моему, нужно сохранить контроль.
– Стена казни, 1941 год. Они были политическими заключёнными. Ты убил их, так?
– Ты для этого со мной встретилась? Чтобы докучать бессмысленными вопросами? – Фрич ждёт ответа, но мой язык отказывается произнести вопрос, который так хочется задать. Он щурится от дождя. – Надеюсь, следующее, что извергнет твой рот, будет достойно моего внимания.
Вопрос рвётся из моего горла, поэтому я делаю медленный вдох и концентрируюсь на каждом слове, чтобы звучало чётко и разборчиво:
– Это ты убил мою семью?
Как долго я ждала, чтобы задать этот вопрос, чтобы узнать наконец правду. Я искала подтверждения все эти годы, хотела добиться справедливости. Но, когда мой голос срывается, Фрич реагирует с той же лёгкостью, с какой забрал моего слона. Его челюсть становится менее напряжённой, он усмехается:
– Ты думаешь, что я запомнил каких-то конкретных заключённых? – Он вздыхает и качает головой: – И вообще, если помнишь, я был заместителем коменданта Аушвица, а не палачом.
Он играет в свою игру, устанавливая контроль за центром доски и смещая меня куда вздумается. Жар, бурлящий в моих венах, не утихает, и я тяжело сглатываю:
– Отвечай, это был ты?
– Нужно больше конкретики. Тебя отправили сюда с родителями? Братом? Сестрой? Бабушкой и дедушкой? И никто из них не был зарегистрирован? – Он скрещивает руки на груди и откидывается на спинку стула. – Очень интересно. Как жаль, что я не могу вспомнить.
– Лжец!
Обвинение вырывается прежде, чем я успеваю сдержаться. Я вскакиваю со своего места и хватаюсь за край стола. Это постоянно накатывающее чувство слишком хорошо мне известно, я снова хожу по краю и если не верну самообладание, то потеряю контроль окончательно. С большим усилием я ослабляю хватку. Фрич реагирует на вспышку ярости лишь тяжёлым вздохом:
– Ты так и будешь нести чушь или мы продолжим играть?