Габриэлла Сааб – Последний ход (страница 32)

– О да, конечно. Ведь комендант Хёсс всегда нарушает свои священные правила, поэтому именно он будет проворачивать сделки с заключённым, не так ли? Да ещё и с еврейкой. – Когда я рассмеялась, она хмыкнула и продолжила: – Поскольку у меня нет ни шоколада, ни шампанского, мой улов выглядит теперь гораздо менее впечатляюще, так что спасибо тебе за это. У меня есть расчёска, три зубных щётки, сигареты, спички и аспирин.

– Почти так же хорошо, как шампанское и шоколад. – Я почувствовала во рту вкус шоколада, он таял от тепла моего языка. Этому мучительному желанию тяжело было противостоять, но я сама виновата, что вызвала из памяти дразнящие ощущения. – На прошлой неделе я перевела несколько писем на немецкий, и теперь у меня есть хлеб, хозяйственное мыло и одна сосиска, – сказала я, когда мы ещё раз повернули направо, проходя между блоками № 18 и № 19. – А ещё Матеуш прислал нам хлеб из пекарни.

Мысли о моём тайном обмене письмами и товарами с Матеушем всегда шли рука об руку с желанием написать Ирене. Официальные лагерные письма разрешались не из добрых побуждений, это была лишь уловка нацистов, чтобы успокоить родных и друзей, которые получали их от сосланных в лагеря близких, – случалось, что те уже были мертвы, а домашние ещё об этом не знали. Чтобы система работала, каждое письмо подвергалось цензуре, поэтому если бы я даже написала Ирене, то не смогла бы рассказать правду о своём положении или поделиться приятными воспоминаниями о нашей работе в Сопротивлении. Кроме того, было бы глупо раскрывать её имя перед цензорами. Что, если они проверяли всех получателей и обнаружили бы её участие в Сопротивлении? Риск разоблачения был слишком велик.

– Пора погреться, шиксе, – сказала Ханья, поворачивая направо, в сторону блока № 14.

– Это означает «девушка или женщина-нееврейка», и разве это не оскорбление? Считай, что я оскорблена.

– Не нужно учить меня моему языку. – Ханья слегка толкнула меня, пока я хихикала. У нас обеих стучали зубы от холода. – Мы гуляем уже достаточно долго, и я должна встретиться с…

Она замолчала, но я схватила её за руку, чтобы заставить повернуться ко мне лицом.

– Протцем? – Не стоило утруждаться и спрашивать. Я знала ответ.

– Не смотри на меня так, Мария. Я не выношу людей, которые квечат[33], когда приходит время возвращать долги, и меня самой это тоже касается. И раз уж мы заговорили об одолжениях, тебе нужны ещё лекарства?

Я покачала головой. Последние несколько дней у меня была высокая температура, но я отказалась навестить Янину в лагерном госпитале или пропустить работу. Отправиться в госпиталь – значило на шаг приблизиться к крематорию. Ханья достала лекарства и дополнительные порции супа, так что моя лихорадка утром спала.

– Ты имеешь право на квеч, если позволишь этому паскуднику прикоснуться к тебе, – пробормотала я.

– С каких это пор ты превратилась в ходячий словарь идиша? – спросила Ханья с усмешкой. – Сделка с паскудником – всё равно сделка.

– Нечестная для тебя.

Должно быть, слова прозвучали резче, чем мне хотелось, потому что её весёлый взгляд внезапно сменился свирепым.

– Я бы сказала коменданту Хёссу сдохнуть, если бы Протц этого захотел, если бы он дал мне то, что я прошу взамен. У нас есть соглашение, чего не скажешь о твоём паскуднике – или Фрич начал осыпать тебя подарками каждый раз, когда ты выигрываешь шахматную партию?

Имя Фрича – всё, что требовалось, чтобы лишить меня дара речи. Ханья, должно быть, пожалела, что упомянула о нём, поскольку её хмурый взгляд исчез, но я скрестила руки на груди, защищаясь от порыва ветра, и сделала несколько шагов по пустой улице. Снег прекратился, сменившись тишиной, такой же туманной, как серое небо над головой.

В лагере, где смерть почти неизбежна, мы боролись с ней как могли. Выживание было нашей стратегией в эндшпиле, но каждый заключённый играл по-своему, и не имело значения, насколько честно. Смерти нет дела до честности.

Ханья вздохнула и переплела свои пальцы с моими.

– Же сюи дезоле[34], шиксе, – пробормотала она, и это тоже было нечестно. Она знала, что французский был моим любимым языком из всех, что она знала. – Не стоит беспокоиться обо мне. Цена, которую я плачу, незначительна. Кроме того, Протц не прикоснётся ко мне, пока я не буду достаточно чистой, чтобы соответствовать его стандартам, поэтому каждая встреча включает в себя нормальный душ и тщательно выстиранную форму.

Хотя чистота была чуть ли не соблазнительнее еды, даже она не стоила той цены, которую пришлось бы заплатить. Я взяла подругу за руку и сделала последнюю попытку.

– Пожалуйста, не уходи, Ханья. Давай ещё погуляем.

Она фыркнула:

– Как, по-твоему, это будет воспринято? «Простите меня, герр шарфюрер, я не расплатилась с вами, потому что была на прогулке». – Она изобразила ухмылку Протца и понизила тембр, чтобы подражать ему: – «Не нужно возвращать мне долг, 15177, это мне только в радость. Вот дюжина буханок халы[35], которые я испёк своими руками, пять брусков лавандового мыла и самое тёплое шерстяное пальто, которое только можно купить. Всё самое лучшее для моего унтерменша».

Я пыталась не доставить ей удовольствия и не рассмеяться, но пародия была такой точной, что мой план провалился. Впрочем, веселье тут же исчезло из её глаз, появился обычный настороженный взгляд.

– Кстати, вчера вечером я крутилась возле плаца, чтобы Фрич увидел меня и вызвал на шахматную партию. Комендант Хёсс появился, как ты и говорила, и застал нас как раз в тот момент, когда Фрич праздновал победу, – сказала я, пока Ханья притягивала меня к себе, хоть немного укрывая от холодного ветра.

– Это уже третий раз, когда он застаёт вас двоих за шахматами, да? – спросила она. – Пока не очень тянет на нарушение протокола, учитывая, что Фрич настаивает на том, что это повышает моральный дух, и Хёсс дал своё разрешение; но все знают мнение коменданта, что Фрич злоупотребляет игрой. Что ещё нужно сделать, чтобы его перевели? Может быть, нам стоит сталкивать вас с комендантом почаще?

– Если Фрича будут ловить на нарушении правил каждый раз, когда Хёсс посещает лагерь, он начнёт что-то подозревать. Мы должны соблюдать интервалы, как раньше.

– А если у тебя закончатся идеи до того, как Хёсс начнёт действовать? Сколько новых способов игры в шахматы ты можешь предложить?

– В следующий раз, когда Фрич скажет мне, что ему скучно, я заявлю, что буду играть с завязанными глазами. – Я натянула рукава на онемевшие пальцы. Лишь пока ему было интересно играть со мной, мы могли склонять его к нарушению протокола. Хёсс должен был что-то предпринять в ближайшее время.

– Ты затеяла рискованную игру, – сказала Ханья и крепче сжала мою руку, когда налетел порыв ветра.

– Теперь ты пойдёшь в тепло, поняла? Не хватало ещё пневмонии. – «Той», которого я ожидала, за этим не последовало. Возможно, Ханья была согласна с Исааком сильнее, чем пыталась нас убедить.

– Ты всегда заботишься обо мне, бобе Офенхайм.

– Если бы настоящая бобе Офенхайм услышала твою попытку произнести это слово, она бы сказала, что это феркокт[36].

– Видимо, это не очень хорошо? – спросила я с глупой улыбкой.

Ханья потрепала меня по щеке, пока мы шли по заснеженной улице.

– Это будет всем, что ты захочешь, маленькая шиксе. Если ты хочешь, чтобы это было чем-то хорошим, оно будет чем-то хорошим.

Я почему-то не поверила её словам, но всё равно ощутила их теплоту.

На следующий день, закончив работать, я поспешила из блока № 11 в блок № 14. Ханья жаждала поделиться своим последним уловом от сделки, поэтому мы планировали встретиться в моём блоке.

Когда я проходила мимо блока № 16, на главную улицу, как и ожидалось, вышла Ханья, потому как в основном она занималась административной работой за главными воротами. Я бросилась было догонять её, но тут появились двое заключённых. Они начали толкать Ханью, пока все трое не оказались перед блоком № 15.

Я поспешила в проулок между блоками № 15 и № 16 и подкралась ближе, судорожно изобретая способ остановить их, что бы они ни собирались делать. Когда голоса стали отчётливее, я замерла. Прижавшись к ледяной кирпичной стене, я сомкнула пальцы вокруг рта и подышала на них, чтобы согреть, делая при этом короткие вдохи, чтобы облачка пара не выдали моего присутствия.

– Ты требуешь с него плату? – спросил один из мужчин, немецкий еврей.

– Это касается только меня, ента, – ответила Ханья. Мужчина ощетинился, услышав женское оскорбление в свой адрес.

– В прошлом месяце, когда ты дала мне своё мыло, то сказала, что попросишь об ответной услуге, когда тебе что-то понадобится, поэтому я согласился на сделку. Когда ты пришла вернуть должок, то потребовала три порции хлеба и мне оставалось лишь подчиниться. Три куска хлеба за крошечный кусочек мыла? Ты меня обманула, но я не позволю тебе сделать то же самое с моим другом.

Его слова заставили меня сильнее вжаться в стену. Он ошибается, я была в этом уверена и ждала, надеясь, что Ханья непременно всё разъяснит. Вместо этого она сверкнула самодовольной улыбкой.

– Ты называешь это мошенничеством, а я – честной сделкой.

– Когда ты предложила перевести моё письмо, я подумал, что ты помогаешь мне по доброте душевной, – сказал второй мужчина, его немецкий был с чешским акцентом. – Откуда мне было знать, что ты потребуешь оплаты?