Габриэль Зевин – Завтра, завтра, завтра (страница 70)
Сэм прожил с Марксом всего двадцать три дня, то есть явно недостаточно для того, чтобы захотеть его убить (даже понарошку) или пройти с ним роль. Он не желал ввязываться в чужие драмы и впутываться в чужие жизни. Он придерживался четкого правила: хочешь жить в мире и согласии с соседом – держи дистанцию. Чем меньше вы друг о друге знаете, тем лучше.
К тому же Сэму вовсе не улыбалось, чтобы Маркс заметил его «ограниченную дееспособность». Хотя ограниченная дееспособность была, по мнению Сэма, уделом хромых калек, а Сэм никогда не считал себя хромым калекой и просто «припадал на одну ногу». Сэм представлял свое тело как отживший век джойстик, поворачивающийся лишь вперед-назад или вправо-влево. Он успешно скрывал хромоту, тщательно избегая тех мест, где его хромота могла бы проявиться: неровных поверхностей, ненадежных лестниц, танцполов и прочих увеселительных заведений, предлагаемых аналоговым миром.
– Я не актер, – запротестовал Сэм.
– А это вовсе и не актерство, – успокоил его Маркс, – а имитация убийства.
– Слушай, мне столько всего прочитать надо. И заковыристую задачку решить до среды.
Маркс скорчил уморительную мину и схватил диванную подушку.
– Гляди, это – Флинс.
– Кто такой Флинс?
– Мой сын. Он сбегает. – Маркс швырнул подушку к двери и заорал: –
– Какое безрассудство – оставлять в живых сына человека, которого вы убили, – буркнул Сэм. – А Флинсом его зовут, потому что он носит одежду из флиса?
– Угу, а Банко зовут Банко, потому что он похож на банку. Сложный вопрос, Сэм, очень сложный.
– Ну, а чем я тебя убиваю?
– Кинжалом? Мечом? Без понятия. Шекспир – сам ли или кто там под него косил – ничего нам не поясняет. Пишет туманно: «Они нападают».
– Хм… Мне кажется, выбор оружия имеет значение.
– Так выбирай его по собственному усмотрению.
– А почему ты не сопротивляешься? Ты же воин или типа того?
– Да потому, что убийцы нападают неожиданно. В этом вся соль, Сэм. Давай, набросься на меня внезапно! – Маркс заговорщически подмигнул. – Прошу:
– Вообще-то это твой последний час. Ты же умрешь, верно?
– Нет, я стану Призраком и вернусь. Правда, уже без реплик. Я появлюсь на званом ужине и займу место Макбета. – Маркс нахмурился. – Правда, я не знаю, выпустят ли меня на сцену или обойдутся пустым стулом. Зависит от того, как мы интерпретируем в
– Ты рад, что тебе досталась роль Банко? Я плохо помню пьесу.
– Ну, – пожал плечами Маркс, – он верный друг и полная противоположность Макбету. Его жизнь не «сказка в устах глупца, богатая словами и звоном фраз, но нищая значеньем!»[11]. Но он велик! А вместе с ним велик и я! Я погибаю! Я превращаюсь в Призрака! Торопиться мне некуда, я только на первом курсе, успею еще стать ведущим актером. Одно жаль – я всегда мечтал сыграть Макбета, но, боюсь, к тому времени, когда его снова задумают поставить, я уже окончу Гарвард.
В течение следующего часа Маркс умирал непредсказуемо и часто. Он валился навзничь на диван, падал на колени, шатаясь ковылял по гостиной, сжимая рукой то горло, то плечо, то запястье, то голову, обрамленную пышной копной волос. Он хрипел и шептал, декламируя строки пьесы, а однажды прокричал их петухом, явно намекая на то, что Сэм схалтурил и не сумел подобающе умертвить его. Сэм же совсем позабыл про больную ногу. Он смаковал реплики убийц, с наслаждением прятался за дверью, отчаянно кидался сзади на Маркса, прижимающего к груди подушку, и в притворном ожесточении стискивал его шею. Если Маркс и заметил, что Сэм беспрестанно нападает на него только с правой стороны, он ничего не сказал.
– А ты хорош, – похвалил он Сэма. – Ты когда-нибудь участвовал в постановках?
– Нет, – переводя дыхание, ответил Сэм. Похвала вскружила ему голову, и он, вместо того чтобы промолчать, неожиданно для самого себя выдал: – Моя мама была профессиональной актрисой, и я иногда помогал ей разучивать роли.
– Она до сих пор выступает?
– Нет. Она… она умерла.
– Прости, Сэм. Мне очень жаль.
– Это случилось давно…
Сэм прикусил язык. Не страшно признаться, что у тебя была мама, но рассказать о том, как она умерла, писаному красавцу-соседу, которого ты почти не знаешь…
– Кстати, – поспешно заметил он, – животные на сцене театра – это ни в какие ворота не лезет.
– Согласен.
– Я не только студенческий театр имею в виду. Просто ты недавно упомянул…
– Поддерживаю тебя, Сэм, целиком и полностью. Может, все-таки заглянешь на прослушивание в следующем семестре?
Сэм затряс головой.
– Почему ты отказываешься?
– Понимаешь, такое дело… У меня… Ты, вероятно… Здесь… В общем, спасибо за предложение, но я не люблю кривляться на сцене. Ну что, продолжим?
Точно не известно, когда Сэм и Маркс близко сошлись друг с другом, но, возможно, именно тот вечер и положил начало их дружбе.
Чтобы подсчитать суммарное количество дней, проведенных с Марксом, Сэм нуждался в отправной точке. Взяв за основу вечер репетиции, он пришел к выводу, что их дружба длилась приблизительно четыре тысячи восемьсот семьдесят три дня. Обычно цифры благотворно действовали на Сэма, но полученное число (если принять во внимание, какую колоссальную роль Маркс играл в его жизни) неприятно поразило его своей незначительностью. Он сложил дни заново, но все равно получилась та же цифра – четыре тысячи восемьсот семьдесят три. Он не мог просчитаться: подобными арифметическими вычислениями он баловался еще в детстве, коротая бессонные ночи.
Лет в пятнадцать, когда Сэм достаточно повзрослел, чтобы признать, что не он один в этом мире обладает душой, но не достаточно, чтобы получить водительские права, он спросил бабушку, как она пережила потерю дочери. Твердая как кремень бабушка никогда не заговаривала о постигшем ее горе, никогда не делилась своими страданиями. Но ведь она страдала. Не могла не страдать. Просто не показывала виду, посвятив себя пиццерии и заботе о больном внуке. Они ехали в машине из Сан-Диего, где проходила математическая олимпиада. Сэм, разделавший под орех всех соперников, не помнил себя от радости. Он оказался лучшим в науке, которая нисколько его не занимала.
Чуть не погибнув в автокатастрофе, Сэм тем не менее наслаждался поездками в автомобилях. Именно там, особенно с бабушкой, особенно по ночам, велись самые доверительные в его жизни беседы. Бон Чха и Дон Хён возили его по очереди, но он предпочитал, когда за рулем восседала бабушка. Она мчалась на всех парах, и дорога занимала у нее почти вдвое меньше времени, чем у Дон Хёна.
– Как мы пережили смерть твоей мамы? – озадаченно переспросила Бон Чха. – Да просто продолжили жить. Вставали по утрам. Шли на работу. Ездили в больницу. Возвращались домой. Ложились спать. И так – изо дня в день.
– Но вам же было тяжело? – допытывался Сэм.
– Поначалу – да. Нестерпимо. Но дни проходили за днями, месяцы за месяцами, годы за годами, и нам становилось легче.
Бабушка замолчала. Сэм решил, что разговор окончен, но бабушка заговорила вновь.
– Порой я общалась с Анной, и это меня немного поддерживало.
– Что значит – общалась? Как с призраком?
Брови Сэма полезли на лоб. Его рассудительная бабушка – и беседует с призраками? Да быть такого не может!
– Не глупи, Сэм. Призраков не существует.
– Ладно, замяли. Итак, ты с ней общалась, и при этом она не была призраком. И она тебе отвечала?
Бон Чха подозрительно сощурилась: уж не издевается ли ее обожаемый внук над любимой бабушкой, пытаясь выставить ее дурой?
– Разумеется, отвечала. В моих мыслях и моими словами. Я так хорошо знала твою маму, что могла притвориться ею. Как без труда могла притвориться своей собственной мамой или бабушкой. Или подругой детства Ыной, которая утонула в озере рядом с домом ее двоюродного брата. Призраков не существует, но здесь, – бабушка постучала себя по лбу, – настоящий дом с привидениями.
Она стиснула руку Сэма и резко сменила тему.
– Пора бы тебе научиться водить.
Скрытый благословенной темнотой, Сэм без стеснения признался Бон Чха, что ужас как боится взяться за руль.
Через два дня после похорон Маркса (и через семьдесят два дня после перестрелки) Сэму позвонил Саймон.
– Не сочти меня бездушной скотиной, – начал он (в тот год все, звонившие Сэму, начинали разговор именно с этой фразы), – но что будем делать с офисом? Когда все закрутилось, мы как раз начали тестировать
Само собой, подобные вопросы обычно ложились на плечи Маркса. Маркс занимался практической стороной бизнеса, а Сэди и Сэм – творческой. И пока их художественные натуры предавались мечтам и грезили о будущем, рабочая лошадка Маркс оплачивал счета, общался с людьми, менял перегоревшие лампочки и поливал цветы. Разумеется, только этим обязанности Маркса не ограничивались, просто он не кричал о них на каждом углу, а тихо и незаметно занимался своим любимым делом, чтобы Сэм и Сэди, в свою очередь, могли заниматься своим. Но Маркса с ними больше не было.