Габриэль Зевин – Завтра, завтра, завтра (страница 69)
Не прекращай любить своих бывших – и навсегда останешься с ними лучшими друзьями. Не печалься, когда проходит любовь. Знай: она перерастает в крепкую дружбу, ведь любовь – и константа, и переменная. Разом.
Спустя пару часов, дней, а то и недель ты слышишь возмутительно безмятежный голос доктора, сообщающий твоим родителям, что ты, Маркс Ватанабэ, гражданин мира, умираешь.
Ты игрок, для тебя слова «Игра окончена» не имеют смысла. Игра оканчивается, только когда ты прекращаешь в нее играть. У тебя всегда есть в запасе дополнительная жизнь. Тебе не страшна самая ужасная смерть. Тебя могут травить ядом, варить в чане с кислотой, обезглавливать и убивать раз за разом, но достаточно нажать кнопку «Начать заново», и ты снова жив и готов к бою. Всегда есть шанс переиграть. И, набравшись силы и опыта, вновь пройти заваленный тобой уровень. Пройти – и выиграть.
Однако в словах доктора что-то есть…
Ты слабеешь. Кровь густеет. Кровоток замедляется и движется по венам не быстрее, чем забитое под завязку шоссе в часы пик. Сердце почти не бьется. Сознание.
Мысли хаотично
Вскоре все переменится. И ты будешь уже не ты. Как и все мы, ты – категория дейксиса и не можешь существовать вне контекста. Не здесь и не сейчас.
На твой тридцать первый день рождения Сэм дарит тебе табличку:
Маркс Ватанабэ
Укротитель коней
– Укротителя коней Гектора величают еще «конеборным», – напоминаешь ты, смеясь.
– «Конеборный» – это не то, – мотает головой Сэм. – Оставим конеборство Гектору. А ты у нас – коней укротитель.
Когда он впервые обозвал тебя так в замке Херста, ты немного обиделся. Но прошли годы, прозвище накрепко приклеилось к тебе, и ты начинаешь воспринимать его как милую и забавную дружескую шутку.
Ты сживаешься с ним. Ты и вправду укротитель коней.
В детстве ты и не догадывался, что будешь директором по развитию. Порой ты задаешься вопросом, а не вывела ли тебя на эту стезю необоримая лень? Не стал ли ты директором по развитию только потому, что Сэм и Сэди загорелись написать компьютерную игру, а тебе было нечем заняться? Не стал ли ты директором по развитию только потому, что любил этих двух творцов игр? Сколько же всего в своей жизни ты отдал на волю случая? На откуп огромного многогранного кубика? Но разве не все вокруг поступали так же? Кто, не кривя душой, осмелился бы заявить, что он и есть кузнец своего счастья? Но даже если ты занял эту должность исключительно по прихоти судьбы, разве ты не достиг в ней небывалых высот?
Ты вспоминаешь про
Впрочем, проблемы Уэртов тебя более не волнуют.
За одну руку тебя держит Сэм. За другую – Сэди. За их спинами стоят твои мама и папа. И это правильно: Сэди и Сэм такие же полноправные члены твоей семьи, как и твои родители. А позади всех, на противоположной стене, висит гирлянда из тысячи бумажных журавликов.
– Все хорошо, Маркс, – шепчет Сэди. – Не бойся. Я тебя отпускаю.
«Коней жалко», – думаешь ты, и твоя душа покидает тело.
День просто чудесный. Твой одноклассник Сван в городе, и он знаком с парнем, который «усыновил» персиковое дерево на ферме семьи Масумото, расположенной неподалеку от Фресно. Парень разрешает тебе с друзьями насобирать с этого дерева сколько угодно персиков, но только в субботу утром.
– Люди «усыновляют» персиковые деревья? – не веришь ты.
– Это не простые персиковые деревья, – поясняет Сван. – У них невероятно нежные плоды. Их нельзя уложить в ящики и привезти в магазин. Фермой владеет семья, переехавшая во Фресно в 1948 году, после отмены закона об интернировании японцев. Прежде чем приятелю разрешили взять дерево под опеку, ему пришлось написать эссе и заполнить анкету.
Ты рассказываешь об этом Зои, и она соглашается поехать. Она приглашает Сэди, а та приглашает Алису. Ты приглашаешь Сэма, а он приглашает Лолу – девушку, с которой встречается. А потом ты приглашаешь Саймона и Анта, потому что им полезно время от времени отрываться от
Персики неправдоподобно большие и какие-то воздушные. Они явно не созданы для тряских грузовиков и грубых магазинных полок. Зои надкусывает плод и говорит, что это не персик, а цветок. Она протягивает плод тебе. Ты тоже надкусываешь его и говоришь, что это не персик, а персиковый нектар. Ты протягиваешь плод Сэму. Сэм надкусывает его и говорит, что это не персик, а песня.
Твоих друзей прорывает, и они начинают сыпать несуразными сравнениями и абсурдными метафорами.
– Съесть его – все равно что познать Иисуса.
– Съесть его – все равно что осуществить заветные желания детства.
– Съесть его – все равно что съесть грибы в
– Съесть его – все равно что выздороветь после дизентерии.
– Съесть его – все равно что увидеть рождественское утро.
– Съесть его – все равно что отпраздновать восемь дней Хануки.
– Съесть его – все равно что испытать оргазм.
– Съесть его – все равно что забыться в любовном экстазе.
– Съесть его – все равно что посмотреть великое кино.
– Съесть его – все равно что прочитать великую книгу.
– Съесть его – все равно что сыграть в великую игру.
– Съесть его – все равно что завершить отладку собственной игры.
– Съесть его – все равно что испить эликсир молодости.
– Съесть его – все равно что очнуться после долгой болезни.
– Съесть его – все равно что пробежать марафон.
– Эх, после такого божественного персика мне больше ничего в жизни, наверное, и не захочется.
Сэди – последняя. Недоеденный персик – скорее огрызок – снова перекочевывает в твою руку, и ты протягиваешь его вверх, где среди ветвей мелькает Сэди, прилежно собирающая урожай.
Сэди, в широкополой соломенной шляпе, балансирует на лестнице, а у ее ног, на последней ступеньке, покоится плетеная корзинка. Раскрасневшаяся, пышущая здоровьем, она напоминает тебе крепких вдохновенных девушек с агитационных плакатов. Она улыбается, демонстрируя крошечную щербинку между верхними зубами.
– А может, персика вкусить?[8] – игриво спрашивает она.
– Вкуси, – отвечаешь ты.
Ты – мертв.
На экране появляется сообщение:
Миг – и ты снова цел и невредим. По твоим жилам струится свежая кровь. Твои обновленные перья сияют. Твои кости срослись.
Ты летишь медленнее, чем в прошлый раз, запечатлевая в мозгу каждую мелочь. Коров. Лаванду. Мурлыкающую Бетховена женщину. Жужжащих в отдалении пчел. Печального старичка и плещущихся в пруду подростков. Главное – ничего не упустить. Ни биения собственного сердца перед тем, как выйти на сцену. Ни прикосновения кружевных манжет к твоей коже. Ни голоса мамы, напевающей песню «Битлз» с ливерпульским акцентом. Ни восторга после первого прохождения
Ты подлетаешь к земляничной поляне. Ты знаешь, что это ловушка.
И летишь дальше.
VIII. Дни бесконечности
Впервые Маркс умер на глазах у Сэма в октябре 1993 года, когда изображал Банко в
– В общем, смотри, – сказал ему Маркс за пару недель до спектакля. – Мы с Флинсом скачем на званый ужин к Макбету. Спешиваемся… хотя вряд ли у нас будут лошади, это все-таки студенческий театр… и я зажигаю факел. Иначе как убийцы меня увидят? И вот они появляются! Их трое. Они нападают, и я картинно умираю, восклицая: «Измена!»[9], – Маркс понизил голос. – Директор у нас – идиот. Мне приходится репетировать в одиночку, чтобы не провалить спектакль. Сэм, будь другом, сыграй убийц, хорошо? Я выйду из ванной, а ты на меня внезапно набросишься.
Маркс протянул Сэму экземпляр